Чтение онлайн

— Он умер, — сказала девушка.

Парень замолчал; посмотрел на неё впервые, как на живое, отпустил её руку и побледнел. Она повернулась идти вглубь коридора, и тут он сказал ей в затылок, звучно, как колокол ночью:

— Я тебя знаю.

Она остановилась перед дверью из мутного стекла.

— У тебя необычные волосы, — сказал он; голос спокойный и хриплый, будто курил всю ночь, — мы с тобой в хоре пели при приходе Непорочного Зачатия; ты старше меня на полгода; еще у тебя имя странное — какое-то эльфийское…

Она обернулась — сама. Он смотрел на неё, ярко и красиво, как на распускающийся розовый цветок.

— Мы даже книжки читаем, — будто выбросила мусор.

— Библию в основном, — ответил он, — и Толкина — за едой.

— Арвен Янссен; а ты… Ты очень похож… — и махнула узкой рукой.

— Мы — близнецы; Патрик Флэнери, — и вновь подал руку; она не взяла; стояла и смотрела на него этими своими серыми огромными глазами — словно вода в городской реке, полна на дне автомобилей и неопознанных трупов; непрозрачная; и он весь — такой большой и сильный — умещается в её зрачке; сердце у него заколотилось; «о чём я думаю, ведь Шон умер»; и спросил:

— Почему ты не ходишь в приход? Ты ведь католичка; я твоих родителей помню, и бабушку…

— Так это религиозное убийство? — и пожалела о своих словах; «зачем я здесь?» — прости, пожалуйста.

— Ничего, — сказал он — и так, что она поняла: и вправду «ничего»; он ей простил; так славно это — быть любимой; и испугалась собственных мыслей; шелкового жара внутри; а он уже спрашивает:

— Мы еще увидимся?

— На суде, — и к двери, к двери; Патрик засмеялся, и смех его солнцем пробежался по коридорам казенного цвета — словно раздвинули шторы после дождливой ночи; женщина рядом на скамье подняла заплаканные глаза и ужаснулась: у него брат умер, а он смеется и на девушку смотрит с восхищением.

— Приходи к нам в приход; тот, твоего детства, Непорочного Зачатия, ведь ты скучаешь, — вслед; его уже вызывали в кабинет следователя; а она вышла на улицу, а там сияло солнце — неожиданное, как эта любовь; его не было видно из серого окна; и вообще, оно так редко было в этом городе — северный порт; чаще — соленый дождь, инеем оседающий на плечи черных курток. «Солнце», — подумала она; сняла с плеча рюкзак и вытащила фотоаппарат. Но кадр не взялся, и Арвен опустила «Никон»; он весил с крест Христа; поймала такси и поехала на работу.

«Бесплодна, безвдохновенна» — в очередной раз; словно приговор; словно некрасивая; Арвен работала в журнале мод — голые девушки, нижнее белье, мебель из разноцветного плюша, еда и сладости в игре света; но всё это было не то — не чувствовать себя вселенной. Два года назад она получила премию на французском фестивале черно-белой фотографии — «Кадр года»: девочка рассыпала корзинку апельсинов посреди рынка в воскресенье, и они лежат — в лужах и под ногами, а люди оглядываются и начинают улыбаться, но никто еще не бросается поднимать, потому что девочка такая хорошенькая — вот так — зареванная и в белом платье с кружевным подолом — такое совершенство только в небе, когда птицы летят… Вдохновение взяло отпуск; будто на стройке крановщик ушел обедать, встретил кого-то по дороге, заговорился; и Арвен приговаривала про себя: «прелестный ремесленник» — как в сказках Перро; сегодня у неё были съемки в порту с еще одной девушкой-фотографом — Марьяной; Марьяна была испанка по отцу — черные волосы, черные глаза, словно сделана из драконьих драгоценностей; истории про драки, следователей и забытых друзей детства были как раз для неё; «ох, и что? да ты что! а потом? тебе на суд надо будет идти? какой ужас! а он красивый? Нет. Ну, я так просто спрашиваю… ага, покраснела!» — и так далее, пока девушки меняют платья, жакеты и береты, — зима заканчивалась, по мнению модных домов; весна же, казалось, никогда не наступит. Модели ежились и жаловались, что носы у них красные, а руки синие; со стороны ограждений, где были корабли и море серое, как атлас, дул северный ветер.

— Боже мой, она что, совсем бестолковая, как же она в постели-то поворачивается; эй, в золотом платье, не так! и не так! возьми эту, в белом боа, за руку… — Марьяна срывалась с места, как ребенок — завидев голубей; девочки-ассистенты бежали за ней; с пудреницами и шарфами; а Арвен отгибалась от фотоаппарата, и смотрела, как в порт заходит на разгрузку очередной корабль, и думала — какие мы маленькие, а они большие; словно горы, у которых шляпы — облака; а ведь есть вещи больше кораблей, например горы…

Вечером она делала фотографии — уже давно пообещала себе; не те, что в порту, для журнала, а те, что просто жизнь: вот старушка кормит голубей, каменная мостовая; один из самых старых кварталов города — площадь Звезды; а вот девочка в цирке на репетиции — худенькая, как дикое деревце, нужно много воды и минералов, чтобы стало красивым, — Арвен поставила её на шар, как у Пикассо, а теперь жалела об этом: получилось пусто и вычурно; руки мокрые от фиксажа; крем «Нивея» на ночь. Потом вышла из душа и долго-долго смотрела в окно — словно на затмение; город казался огромной звездой; потом легла — думала, будет размышлять еще с час, но, коснувшись подушки щекой из белого шелка и акварели, заснула крепко-крепко, и ей снилось огромное и белое, сладкое — сахарная вата, цирк, солнце; и проснулась утром от пронзительного звонка в дверь.

Сердце колотилось: видно, в конце приснилось что-то быстрое; она не закрыла на ночь шторы, и комнату залил, словно молоком убежавшим, ослепительный белый свет. «Солнце», — опять подумала Арвен; в дверь снова позвонили; она нашла в шкафу пеньюар — коричневый, атласный, как книга про древний Китай; заматываясь и закутываясь, путаясь в поясе, подошла к двери.

— Кто?

Но за дверью молчали. Арвен подумала и пошла на кухню варить кофе. Она любила глясе — в карюю бездну уронить кусочек мороженого и гадать, во что он растает. Медленно отпила — за окном чирикали птицы — «и вправду весна»; допив, пошла открыла дверь. Дверь открывалась не внутрь квартиры, а в коридор, и Арвен чуть не сшибла поставленную у её порога плетеную корзину с белыми цветами и фруктами. Одно яблоко — лунное, словно её сны и волосы, — покатилось к ступеням. Девушка поймала его, пробежав босиком, свесила голову вниз, в пролеты, и произнесла громко:

— Эй, вы кто? выходите…

Отражаясь от синих стен подъезда, голос звучал гулко, как в колодце; падал вниз и эхом поднимался вверх по ступеням. Но в подъезде было тихо, кто-то и вправду ушел, оставив дары и солнце, как бог. Арвен медленно вернулась в квартиру; пеньюар шуршал по линолеуму, подкрадываясь; поставила корзину на кухонный стол. Квартиру подарили Арвен бабушка и дедушка — свою; на совершеннолетие; а сами уехали в деревню, купили коров и гусей; она не верила и трогала стены, плинтуса — как новое платье; и каждую весну ездила в отпуск к ним на ферму. Ремонт сделала сама — на полгода отложив собрание сочинений Перес-Реверте; только на создание гостиной пригласила Марьяну — подержать обои; они смеялись всё время и распили в ночь бутылочку «Амаретто» неведомого производителя. Гостиная получилась серо-серебристая, в такт городскому дождю, и лишь лампа на столике у дивана — сладко вытянуться, почитать приключенческое — была красной, в форме пышных женских губ; спальня — белая и голубая, она выходила окнами на север, на порт, и Арвен хотелось, чтобы всегда пахло ветром; маленькая кухня стала золотой; посуда из желтого стекла; даже подушечки для мытья посуды она покупала строго темно-желтые; ванная и туалет — темно-зеленые, чтоб как под водой; и еще была угловая комната, в которой всё было, как хотелось, — загромождено постерами к старым фильмам: «Мулен Руж», «Чти отца своего», «Корабельные Новости», «Властелин Колец» и «Матрица»; старое, с одним сломанным подлокотником кресло — здесь была мастерская… И её крепость — от мира; души и нежности — чтобы не растерять; не рассыпать; чтобы не мешали думать. «Давай, друг мой, поднимемся в башню из слоновой кости, навесим пятнадцать замков и забудем об этом неблагодарном мире внизу». Её адреса — кроме Марьяны, родителей и работы — никто не знал…

Арвен стояла посреди кухни; желтые шторы; свет, проходя сквозь них, кажется янтарным, делает похожей на коробку дорогих шоколадных конфет изнутри; и смотрела на корзину; цветы пахли остро и свежо, как море: белые, мелкими соцветиями, словно брызнули водой — как крошечные капельки, крошечные жемчужинки; и яблоки белый налив, и записка; Арвен развернула её, словно приглашение на свадьбу: «Они цвета твоих волос. Ты такая красивая. Приходи сегодня на мессу в шесть часов. Кажется, я в тебя влюблен. П. Ф.».

И она пришла. Долго собиралась у зеркала, подкрасила неслышно губы — бледно-бледно розовым; цветы поставила в спальню, в белую вазу из толстого стекла, широкую, чашей, — они не стояли, а плавали, словно в озерце, и пахли остро-остро; черные брюки с серебряными лампасами — в них она проявляла фотографии и чувствовала уютно, как в «Красной Мельне» пить кофе глясе с заварным пирожным; черная куртка — как у всех в этом городе — блестящая с капюшоном; прячешь уши и не слышишь ничего, кроме моря — прилива крови к ушам; фотоаппарат в рюкзак — и пошла; улица имени старого революционного писателя — полвека в Италии, молодая любовница с глазами цвета темного винограда; два тома писем. В городе был необъяснимый праздник: много людей в ярких шарфах; повсюду костры, теплый запах блинов и пирожков; всюду висели гирлянды из разноцветной бумаги. Она протискивалась сквозь толпу; подумала: «сфотографировать»; посмотрела на часы, поняла — не успевает; и села в троллейбус, усатый и грустный; в приходе уже шла месса. Она вошла тихо, коснулась чаши со святой водой, вспомнила о своей, полной белых цветов; святая вода пахнет белыми цветами; и села на заднюю скамью. Приход совсем не изменился — это было даже жутко, будто мрачный фантастический фильм: деревянные балки, как в средневековых домах, желтые свечи толщиной с её руку; мальчик со смуглым лицом, помогающий священнику, — только вот священник был другой: старый и горбоносый; в облачении малинового цвета; с вышитой золотом виноградной кистью. Она покрутила головой и увидела Патрика Флэнери: он сидел на первой скамье, в черной футболке и голубых своих джинсах, куртка как у неё; и молился с закрытыми глазами. «Что я здесь делаю?» — вновь подумала она беспомощно; ей захотелось домой, сварить кофе, погадать на мороженом — о всяком; несужденном и несбывшемся. Начали читать «Отче наш»; она тоже встала и вспомнила — как упала в горячую воду; «Лучше бы я умерла, чем его брат…» Потом ей желали мира незнакомые люди — некоторые всматривались в лицо, будто желая узнать; а Патрик так и не обернулся, не заметил. Она направилась к выходу; ну и черт с ним; коснулась холодной воды, как другую её руку сжали — теплой; «Ты пришла», — она повернулась, увидела его в профиль: чистый лоб, словно крепостная стена, волосы темно-светлые, будто Бог так и не решил — сделать его брюнетом или блондином, и когда свет падал ему на макушку, они отливали золотом, а если на лицо, то казались темными, как сосновый лес; черные брови, прорисованные ярко, по-испански, и красивый тонкий нос — восемнадцатый век, дворянский; о губах лучше не думать; они вместе перекрестились и вышли из часовни; Патрик крепко держал её за руку — убежит…