Чтение онлайн

— Подожди, Джимми… Ты абсолютно уверен, что это то самое дерево?

Я показываю ему прибитую к стволу табличку, полоску красной краски, подтверждающую приговор, сухие листья под нашими ногами.

— А эти почки — их не было?

— Клянусь вам! Ну ладно, не клянусь, но поручиться могу.

Он с хрустом отламывает веточку, смотрит, выступил ли сок, озадаченно качает головой.

— Да ведь сейчас июль, святой отец! Вы видели когда-нибудь, чтобы клен давал почки в июле?

— Тсс! — шипит он, кивая на проходящего мужчину с тачкой.

Я кидаюсь к садовнику, хватаю его за руку, тащу: мол, идите посмотрите! Садовник, щуплый хмурый индеец, вяло отбрыкивается. Я тычу его носом в ветку, он щурит глаза, давит в пальцах зеленый побег и недоуменно разводит руками.

— Вы же знаете это дерево — оно было мертвое!

— Верно, ему вроде лучше, — отвечает он как нечто само собой разумеющееся, и мне это бальзам на сердце.

Я крепко стискиваю его в порыве неудержимой радости, как если бы мы вместе забили решающий гол. Освободившись из моих объятий, он медленно пятится, почесывая в затылке, с застывшей на лице улыбкой, хватает свою тачку и спешно убегает.

Я оборачиваюсь к священнику. Вид у него пришибленный, лицо перекошено, он держится за дерево, чтобы не упасть. Вот этого я не понимаю. Он-то ведь знает, что я такое уже делал.Мою исцеляющую силу он испытал на себе. Тот осколок снаряда в его колене — я ведь не испепелил его, наподобие Супермена, лазерным лучом из глаз — я, наверно, стократно усилил его антитела или что-то в этом роде, и они уничтожили металл так же быстро, как клен восстановил свои соки…

— Лучше об этом не распространяться, — бормочет он сконфуженно, выслушав мое объяснение.

— Как это так? Сами говорили, что меня нельзя больше скрывать…

— Ты еще не готов, — цедит он сквозь зубы.

— Я исцеляю, мыслью воздействую на материю, останавливаю смерть, чего же вам еще?

Я возвращаюсь к моему клену, отдираю табличку, выбрасываю ее в урну. Отец Доновей идет за мной.

— Ты не готов морально!Тебя же не на ярмарке собираются как диковину показывать, Джимми, от тебя не фокусов ждут на потеху публике. Ты еще не можешь постичь весь смысл, всю глубину того, что в тебе происходит, ты этого еще не…

Он осекается, поперхнувшись обидным словом.

— Недостоин?

Он отводит блеснувшие влагой глаза. Я же его и успокаиваю, похлопываю по плечу: мол, сам знаю, ладно, проехали, не будем об этом, я не стану больше никого спасать, пока не получу необходимого образования, пусть себе подыхают люди, животные и деревья вокруг меня, я уж подожду разрешения. Все равно с этой минуты я связан клятвой, которую дал сам себе. Клен ожил, а это значит, что я соглашаюсь на все: на брифинг в четыре часа, на шале в Скалистых горах и на прощание с прежним Джимми. Я изменю в себе все, что им не нравится, что не укладывается в роль и в образ, которого от меня ждут; я сделаю все, что в моих силах, чтобы соответствовать их надеждам и стать достойным моей крови.

Священник со вздохом прячет веточку клена в карман плаща.

— Я не уверен, что мы правы, Джимми. По тебе ли такая судьба?

— Хватит уже меня проверять! Говорю же вам, все хорошо. Все о’кей!

Мы смотрим друг на друга сквозь дождь, как два боксера-грогги после ничейного исхода. Он медленно кивает. Я иду попрощаться с моим деревом, обнимаю шершавый ствол, точно по красной линии. Кажется, даже эта роковая метка сужается, потихоньку зарастает корой.

— Святой отец, а как это делается, ну, технически? Как мысль может воздействовать на клетки?

Он нехотя отвечает, что Иисус обладал способностью восстанавливатьизнутри то, что было разрушено старостью, болезнью или травмой — воссоздавать,возвращать утраченную целостность.

— Гони деньги!

Нас окружают трое с ножами в руках — откуда только взялись? Отец Доновей с перепугу роняет портфель, лезет в карман плаща. А я всматриваюсь в лица молодчиков: вытаращенные глаза, застывший взгляд, одинаковый у всех троих оскал. Я вдруг широко раскидываю руки, наступаю на них и ору что есть мочи:

— Изыди, нечистый дух! Изыди! Изгоняю тебя! Прочь!

Парни, оцепенев от неожиданности, таращатся на меня.

— Боже всемогущий, помоги мне избавить этих людей от бесов, их терзающих!

Никакой реакции. Я машу вокруг них руками, осеняя крестным знамением, и надсаживаюсь еще громче:

— Слышите, бесы хреновы, сколько вас ни есть? Где вы, покажитесь, изыдите из малых сих, пошли вон во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Расправив плечи, я надвигаюсь на того, что посередине, грудью прямо на его нож. Он пятится.

— Вы ничего мне не сделаете! Эти трое бесноватых вам больше не повинуются, они вас не слышат, вы только зря теряете время в их телах. Вон, говорю вам, вон, не то я загоню вас в могилу и прокляну до сорокового колена!

Двое срываются с места и пускаются наутек, третий машет ножом у самого моего лица. Я перехватываю его руку, ловко обезоруживаю. Он успевает заехать мне кулаком пониже уха.

— Дай же изгнать из тебя беса, мудило! — кричу я и бью его коленом по яйцам.

Согнувшись пополам, он падает в сухие листья, корчится, поднимается и улепетывает. Я перевожу дух, рассматривая дыру в куртке. Доновей стоит ни жив ни мертв от ужаса. Не сводя с меня глаз, он медленно осеняет себя крестом, и ноги у него подкашиваются. Я поддерживаю его, растираю, чтобы унять дрожь, и говорю:

— Ничего, один раз не считается, я больше не буду, никто меня не видел, и мы никому не скажем… А правильно я изгонял бесов?

Он пожимает плечами: мол, не знаю.

— Я-то думал, что-то чувствуешь, когда они выходят. Как же узнать, что они ушли?

— Я не знаю, Джимми…

Он кажется вдруг столетним, тяжело опирается на меня, смаргивает слезы, и мы направляемся к Пятой авеню. На полпути я признаюсь ему, что от этой драчки мне здорово полегчало. А ведь я вообще-то человек мирный. Может, это в генах. Он не отвечает.

Поднимаясь по замшелым каменным ступеням, я осторожно двигаю челюстью — еще болит после удара того бесноватого. Я вежливо спрашиваю вслух, но как бы сам себя, не лучше ли было не коленом в яйца бить, а подставить левую щеку. Чернокожий старик останавливается на верхней ступеньке и очень серьезно смотрит мне в глаза.