Чтение онлайн

Из щели тянуло вонью. Воевода сплюнул:

— Ах, твари, ах, стервецы! В осадном подвале нужник сделали.

На второй каменной башне висел замок — здесь лет пять тому назад сделали стрелецкую часовню. Оглядев стены и деревянные башни, воевода мрачно сказал;

— Иди на пристань Там, должно, придут струги с порохом и свинцом. При них подьячий Васька Богданов.

Скажи — пусть разгружает пока на берег. Воеводу раз* буди — пошли ко мне.

Тишка подоткнул под пояс полы кафтана и бросился на берег. С откоса было видно — идут под серыми парусами три больших струга. Идут по течению ходко. Ан* фимка, не дождавшись знака, ударил во все колокола. Взметнулись хоругви — крестный ход двинулся к реке...

...На пристани воеводу ждали долго. За это время чуть протрезвевший дьяк Спирька рассказал людям, что нового воеводу зовут Иван Михайлович Побединский, что в недавней войне он водил полк, был ранен.

К полудню ожидание надоело, и люди стали расходиться. Вдруг над рекой расплескался колокольный звон, и все увидели струги. Снова столпились около пристани. Струги, приближаясь, черпали бортами веду: видно загружены до отказа. Уже различались пушчонки, бочки с порохом, мешки со свинцом. У вёсел стрельцы в синих кафтанах. Люди скинули шапки, разбудили воеводу. Хрипунов приосанился, разгладил жидкую бороденку. Дьяк Спирька достал из-под кафтана флягу, выпил остатки вина, сунул сосуд в карман, да мимо. Фляга, глухо стукнув о брус, упала в воду, Спирька хотел поймать ее на лету, но не устоял и полетел вслед за флягой. Пока стрельцы, суетясь, вытягивали дьяка из воды, па сходням на берег вышел Васька Богданов—подьячий.

Воевода Хрипунов шагнул ему навстречу (со сна принял подьячего за Побединского), поклонился, опустил правую руку к полу. Сказать ничего не успел, вперед ^выскочил Тишка, крикнул Богданову:

— Не ты ли подьячий Василей будешь?

— Ну, я.

— Велел тебе воевода струги опростать на берегу, а тебе, Никита Петрович, велено итти в приказную избу.

— Кем велено? — с воеводы сонную одурь как рукой сняло.

— Новый воевода стены и башни осмотрел, теперь город смотрит.

Певчие крестного хода затянули «Многая лета», но Хрипунов зло махнул рукой. Певчие замолкли. Дьяк подошел к целовальнику Лукешке, который стоял во главе крестного хода, хлопнул его мокрой шапкой по .плечу, сказал:

— Дурак ты, Лукешка. Теперя надо «Со святыми упокой» петь.

Воевода, сгорбившись, начал взбираться на косогор.

Люди потянулись за ним.

Победннский в это время делал обход города. А чего смотреть в Кузьмодемьянске? Как во всех прочих российских городах на площади, рядом с храмом, побуревшая от времени съезжая (иногда звали ее приказной) изба, где теперь предстояло ему судить и рядить, бить на правеже неисправных плательщиков. Рядом приткнулась губная изба — уже совсем ветхая — тут подьячие вершат уголовные дела. По правую сторону храма, через большую лужу, не просыхающую даже летом, на пригорке возвышалось кружало — хоромина с маленькими окошками и узкой дверью. Около хоромины, как около всякого кабака, в луже рядом со свиньями валялись пьяные мужики. Насупротив кабака, через площадь, стоял полукамешшй казенный погреб, где хранилась пороховая пушечная казна. Погреб был раскрыт, одна половина створных дверей сорвана, висит на одной петле. За погребом виднелся городской острог, его воевода узнал по железным решеткам на окнах. Тюремный сторож сидел около забора и дремал, опершись на бердыш.

В правом углу крепости, около второй каменной башни, — частокол. За ним хоромы поновее. Двухэтажная изба с теремными надстройками—там воеводе жить. Рядом святительский двор — жилье настоятеля храма отца Михаила, двух попов и дьякона. За глубоким оврагом приткнулись друг к другу осадные дворы, заросшие крапивой и репейником. В случае войны и опасности здесь живут уездные помещики, сидят в осаде.

Частокол примыкал к главным воротам.. Они раскрыты широко — за ними виден чуть не весь посад. В посаде, как опята, стайками, прилепились друг к другу лачуги, домишки, лабазы, сараи, бани с предбанниками, клети с подклетями, дворы тяглых людишек. Тут либо Стрелецкая слобода, либо Ямская, либо Кузнечная. Здесь же земская изба — средоточие мирского управления уезда, где сидят земские старосты, тут же гостин-ный двор, конская изба, таможня с рынком.

«Боже мой, — подумал воевода, — какое везде запустение. Тут в мирную пору страшно жить, а если бунтовщики появятся?»

Подскочившему раньше всех Тишке приказал:

— Собери в приказной избе всех дьяков, подьячих, сотников стрелецких, попов и старост.

— Отдохнуть бы сперва, Иван Михайлыч. Дорожную пыль смыть надо, то да сё. У воеводы во дворе стол приготовлен...

— Какая пыль?! Нетто не видел — водой я шел. И не до столов ныне. Иди.

— Велено сперва на воеводский двор. Строго велено.

— Скажи воеводе — обычай сггравим потом.

Воеводы встретились в приказной избе. Обнялись,

поцеловались трижды—молча. Дьяки, стрельцы, земские старосты, священники, купцы входили в избу тихо, рассаживались на скамейки.

Васька Богданов раскрыл походный сундучок, вынул свернутую в трубку грамоту, подал Побединскому. Тот развернул свиток, долго глядел на титлы, щуря глаза. Потом разжал пальцы, грамота свернулась.

— Допрежь всего, славные кузьмодемьянцы, хочу сказать — здравствуйте. Пришел я ныне к вам водой из Нижнего Новгорода по велению казанского приказа. В приезде моем наиважнейшее дело — сия грамота. Она суть — указ великого государя Алексея Михайловича. Все иное из этого указа исходить будет. Посему внимайте с богом. — Воевода перекрестился и, не глядя на Богданова, протянул ему свиток. — Василий, чти.

Пока подьячий вздевал на нос очки, Тишка любовался новым воеводой. «Лет ему, — думал Тишка,— не менее пятидесяти, а молодцеват. Строен, в плечах ши» рок, волосом черен, чуточку скуласт. Бородка аккуратная, холеная, глаза острые, лоб широк. Этот спокойно жить не даст — спуску тоже не жди».

Богданов откашлялся, начал читать, медленно и торжественно:

— Мы, великий государь, царь русский Алексей Михайлович, велим всем городам, воеводам, боярам, дьякам и подьячим силу городов множить, крепости и земли беречь от воровства накрепко. Многи воеводы наши государевым делом промышляют плохо, — подьячий передохнул и, посмотрев на воеводу Хрипунова, кашлянул. Ибо Хрипунов, убаюканный чтением, сразу задремал, сладко зачмокал губами. На кашель встрепенулся, утер мокрую бородку ладонью. Богданов начал читать далее: — Воеводы повинны наистрожайше смотреть, чтобы все государство было цело, чтобы везде были сторожа: беречь накрепко, чтобы в городе и уезде не было разбоя, воровства, убивства, бою, грабежу, корчемства и распутства. По всем дорогам слать разъезды, беглых людишек, гулящих и ворующих имать, сажать в остроги, карать жестоко. А дворцовым приказам воевод слабых, нерадивых менять сразу же и отсылать в Москву для ответа. Великий князь, царь и великий государь указал.

Воевода принял грамоту, оглядел притихших кузь-модемьянцев и начал говорить:

— Смотрел я ныне ваш город, побывал в посаде и был удивлен зело. Вы не токмо не помышляете делом государевым, вы животы свои сохранять не тщитесь. И не приведи бог, появятся тут воры христопродавца Стеньки, они прирежут вас, яко баранов. Поелику стены вашей крепости гнилы, башни ветхи, ворота не токмо без сторожей, но и не закрыты денно и нощно. Мне велено дворцовым приказом воеводу вашего сменить, чего я не сделаю до тех пор, пока город свой не укрепите, казну, которая у вас, я чаю, в расстройстве, не восполните. Вот мой сказ!

Долгое молчание воцарилось в избе. Все ждали, что ответит старый воевода. Хрипунов, прикрыв глаза, сидел спокойно.

— Ну что ты, Никита Петрович? Сидишь и чмокаешь губами, словно дитё у титьки. Говори.

— А што мне говорить? У тебя свой указ, у меня— свой. И в нем сказано — приедет новый воевода, сдать ему все крепостное строение, домы, запасы, деньги немедля. Вот ты указ сей и исполняй. А я поеду в Москву с ответом. И отвечу, если в дороге не умру. Посему пойдем ко мне отужинать, а то у меня во рту маковой, росинки с утра не было. А завтра я сдам тебе все по описям, приходным и расходным книгам, оставлю теоя с богом — и володей.

Сказав это, Хрипунов вышел из избы.

ЧИТАЮЩИМ ДЛЯ УВЕДОМЛЕНИЯ

«...Из русских людей XVII века я не знаю человека крупнее и своеобразнее Никона. Но его не поймешь сразу: это — довольно сложный характер и прежде всего характер очень неровный. В спокойное время, в ежедневном обиходе он был тяжел, капризен, вспыльчив и властолюбив. Но это едва ли были его коренные свойства. Он умел производить громадное нравственное впечатление, а самолюбивые люди на это неспособны. За ожесточение в борьбе его считали злым: но его тяготила всякая вражда, и он легко прощал врагам, если замечал их желание пойти ему навстречу. С упрямыми врагами Никон был жесток. Но он забывал все при виде людских слез и страданий... По своим умственным и нравственным силам он был большой делец, желавший и способный делать большие дела, но только большие. Что умели делать все, то он делал хуже всех; но он хотел и умел делать то, за что не умел взяться никто, все равно, доброе ли то было дело или дурное.