Чтение онлайн

Известно, что вместе с армией Дмитрия на Куликово поле шли 10 купцов-сурожан: «Князь же великий пойдя, взял с собою мужей нарочитых, московских гостей сурожан десять человек видениа ради, аще что Бог ему случить, и они смогут поведать в дальних землях, яко гости хозяеве, быша: 1. Василия Капицу, 2. Сидора Олферьева, 3. Констянтина Петунова, 4. Козму Коврю, 5. Семена Онтонова, 6. Михаила Саларева, 7. Тимофея Весякова, 8. Димитриа Чернаго, 9. Дементиа Саларева, 10. Ивана Шиха». Среди этих купцов были не только русские по происхождению, но и греки, и итальянцы, поселившиеся в Москве и связавшие с ней свои торговые интересы. Это Козма Коврин, Дементий Соларев, Иван Ших. Знания и опыт этих купцов, ведущих торговлю с Крымским полуостровом, — вот что учитывал московский князь. Следовательно, Дмитрию Ивановичу была известна роль итальянцев Кафы в стане Мамая. Видимо, он понимал, что придется склонять к миру не столько самого Мамая, сколько заплативших ему за поход «фрязей». Он вез с собой людей, которые помогли бы ему вести переговоры. До последнего момента он надеялся склонить Мамая к миру.

Впрочем, возможно, московские купцы, торгующие с Крымом, со своей стороны также выступили в роли «спонсоров» похода Дмитрия Донского. Ведь если бы генуэзцы получили право на сбор дани с Руси, то пострадало бы в первую очередь купечество русских городов. Генуэзцы постарались бы захватить монополию на торговлю Руси с Крымом, чем разорили бы московских купцов-сурожан.

На что могли пойти «спонсорские» деньги? Дело в том, что в армии, которую Дмитрий Иванович повел на Дон, значительную часть составляла пехота — городские ополчения Москвы и других городов. Такой дальний поход многочисленного пешего воинства — редкость для тех времен. Их надо было вооружить, и главное, кормить во время всего похода. Возможно, перечисленные московские купцы-сурожане занимались поставкой провианта для многочисленной рати.

Итак, война была оплачена с двух сторон.

Наступает 1380 год. Олег Иванович узнает о готовящемся походе Мамая на Русь и, стремясь обезопасить свое княжество, ведет двойную игру: «ссылается» с Мамаем и Ягайло (посылает к ним своего представителя Епифана Кореева), но одновременно предупреждает Дмитрия Ивановича. Такова официальная (московская) версия событий. Интересно, что в Троицкой летописи, в целом недружелюбно отзывающейся о великом князе рязанском, нет указаний, что Олег изначально был сообщником Мамая и Ягайлы. Никоновская же летопись прямо указывает на Олега, как на инициатора этого «тройственного» союза. Якобы как только Мамай подошел к устью реки Воронежа и расположил свои войска в рязанских пределах, Олег послал к нему и к Ягайло послов с уведомлением о признании власти ордынского правителя и с предложением действовать совместно. Ягайло откликнулся и отправил посольство к Мамаю. При этом Олег Иванович и Ягайло рассчитывали якобы, что Дмитрий Иванович, узнав об их соглашении, убежит, а они уговорят Мамая вернуться в Орду, а сами разделят с его ведома Московское княжение. Судя по «Сказанию о Мамаевом побоище», Олег уступал Ягайле Москву, а себе предназначал Коломну, Муром и Владимир (cм. Приложение 6 — Повести Куликовского цикла).

Мамай ответил, что ему нужна не военная помощь, ему важно, чтобы Литва и Рязань признали владычество Орды. Он потребовал, чтобы ему была оказана честь и оба князя выслали ему навстречу войска.

Нестыковки в летописи видны невооруженным глазом. Там же, в «Сказании о Мамаевом побоище», сказано, что ордынскому эмиру было уже мало возобновленной выплаты дани «по старине». Мамай хотел не только принудить Русь к еще большей дани, но и изгнать князей, поселиться в лучших русских городах и жить там. Это была программа оккупации и колонизации русских земель. Для ее воплощения Мамай собрал огромную наемную армию. Нелепо думать, что он бы позволил себя уговорить уйти с завоеванной Руси и добровольно отдал бы ее Ягайло с Олегом. Столь же маловероятно, что Мамаю не нужна была военная помощь, иначе зачем он терял столько времени на ожидание подхода войск Ягайло и Олега Рязанского?

А вот требование признать над собой владычество Орды вполне обоснованно. Литовские князья со времени начала «великой замятни» не платили дани со своих русских владений в Орду и, кроме того, захватили еще множество новых земель, отторгнув их, таким образом, от ордынских владений. Именно поэтому Мамай, как и любой другой ордынский властитель, стремился хотя бы номинально восстановить свою власть над утраченной ранее территорией. И уж не оттого ли так не торопился к назначенному месту встречи Ягайло, что не хотел эту власть признавать?

Стоит добавить, что «Сказание о Мамаевом побоище» было написано около 1430 года, а в 1427 году великий князь рязанский Иван Федорович заключил «докончание» с великим князем литовским Витовтом, в котором присягал ему на верность, тем самым отказываясь от крестного целования московскому князю. Резкая характеристика Олега Ивановича в «Сказании» («отступник», «поборник бесерменский») — это скорее реакция на поступок его внука, а все «Сказание» приобретает характер политического памфлета, написанного по заказу московского князя.

Но был ли изменником сам Олег Рязанский? Разберемся, что же подразумевалось под словом «измена» в средневековой Руси.

Понятие «измена» в Древней Руси первоначально трактовалось как нарушение присяги на верность, данной вассалом сюзерену, или клятвы, скреплявшей политические договоры. При поступлении на службу князю и бояре и служебные князья давали присягу и целовали крест на верность своему новому господину. Нарушение крестного целования считалось изменой. Формулы присяги языческого времени сохранились в договоре Руси с Византией 944 года. Согласно им клятвопреступники «не имут помощи от Бога, ни от Перуна, да не защитятся щитами своими, и да посечены будут мечами своими и от стрел, и от иного оружья своего, и да будут рабы в этот век и в будущий».

В Киевской Руси нарушения присяги на верность князю встречались редко. По выражению историка В. А. Рогова, был незыблем догмат о безоговорочной преданности князю. Существенные изменения происходят в период феодальной раздробленности. При постоянных междоусобицах князья клялись и нарушали свои обязательства столь часто, что, по выражению летописца, «уста не успевали обсыхать от крестного целования». Выявить первоначального «преступника» зачастую не было никакой возможности: присягу нарушали все стороны, участвующие в многочисленных конфликтах. В XIII веке «ротник», «клеветник», «поклепник», «лжи послух» были приравнены к «разбойникам» и «грабителям». В церквах от них не надлежало принимать приношения без предварительного покаяния.

Однако данная мера помогала мало. Летописец горестно пишет о кровавых трагедиях, сопровождавших клятвопреступления и вскоре понятие «измена» перестало сводиться только к нарушениям княжьего слова. Измену начинают понимать как сотрудничество с иноземцами в ущерб своей вере и земле.

В сознании людей XIV века, живущих ожиданием близкого конца света и Страшного суда, особое значение приобретает чувство ответственности за свое поведение, его соответствие христианскому идеалу. Несоблюдение этого идеала означало неготовность ко Второму Пришествию Христа, погубление своей души и тем самым — вольный или невольный союз с антихристом, дьявольскими силами, что и считалось изменой. Таким образом, термин имел и церковное происхождение.

Бесславная сдача врагу и сотрудничество с врагами стали рассматриваться как предательство с XIII века. Так, в 1293 году тверичи в ожидании неприятеля «целовали между собой крест и сели в осаду, укрепившись на том, чтобы биться с татарами, а не предатися».

В ХIII — ХV веках развитие трактовки изменничества идет двумя путями. В источниках фигурируют два термина, которыми обозначалось данное понятие. Первым — «переветники», «рубежники», «беглецы» — чаще всего назывались лица, вступившие в преступное сотрудничество с иноземными врагами. Сам по себе термин «перевет», видимо, древнее и первоначально использовался для обозначения предателей в ходе междоусобных столкновений.

Второй термин — «измена» — употреблялся реже и был связан с несохранением верности православию, вассалу или освященному крестным целованием соглашению. Например, изменниками называли двинских воевод, в 1397 году преступивших присягу, данную Великому Новгороду, и перешедших под покровительство Москвы. Но если такое предательство сочеталось с контактами с иноземцами, его могли назвать и «переветом».

Впрочем, по средневековым законам вассал мог официально сложить с себя клятву верности и оставить службу у сеньора, заранее предупредив его об этом. Такому отречению на Руси точно соответствовали термин «отказ» или выражение: «отложить (сложить) крестное целование». Изменником считался только тот вассал, который оставлял своего сеньора, не заявив ему открыто о своем отречении от договора, о своем отказе. Вольность вассала, как и дружинника, состояла именно в этом праве открыто взять назад свою клятву верности.