Чтение онлайн

В наиболее резко проявленных течениях "англо-католичества" (из которых некоторые отчасти склоняются к Риму) евхаристическое благочестие нашло свое особенно яркое выражение в благоговейно разработанном культе Запасных Св. Даров (Reserved Sacraments), по примеру Католической Церкви, что развилось лишь с началом нынешнего столетия и что, напр., в 1927 г. имело место в приблизительно 700 приходах Англиканской Церкви в самой Англии.

Закончу этот очерк молитвенной жизни англиканского прихода одним замечательным памятником индивидуального благочестия, который носит вместе с тем ярко репрезентативный характер (даже и до ныне, более чем через 100 лет после его написания). В самом деле, немногое так передает тот дух соборности и тихой просветленности, дышущий в лучших проявлениях англиканской церковно-молитвенной жизни, как знаменитая книжка религиозных стихов: The Christian Year ("Христианский Год"), написанная в 1819-1827 г. г. (вышла в свет в 1827 г., 3-е дополненное издание — в 1828 г.) скромным приходским священником, родоначальником Оксфордского движения, знаменитым Джоном Кеblе (1792-1866). От нея веет духом тихого англиканского деревенского прихода, каких так много было 100 лет тому назад, но каких немало в Англии еще и теперь, той английской деревенско-приходской жизни, на заднем фоне свежих английских лугов и зеленых склонов с одинокими дубами, и полей, с мирно бредущими домой стадами и остроконечной колокольней вдали, над вечереющим полем, — той жизни, которая вдохновила так много произведений английского искусства (особенно, напр., задушевно-умиротворенную поэзию Cowper'a). Мне случайно пришлось раз пожить (в 1928 г.) в тихой, отдаленной части Англии и присутствовать при идиллически-трогательном и простодушном празднике жатвы (это было самое начало октября, теплые, ясные дни), когда весь храм был убран цветами, плодами и желтыми снопами и первыми, свеже-испеченными витыми хлебами нового урожая.

Книжка Кибла исполнена вместе с тем того же духа, которым дышет Book of Common Prayer, являясь таким образом, может быть, классическим религиозно-литературным раскрытием английского типа благочестия. Неудивительно поэтому, что она сразу же была принята английским религиозным миром, как нечто глубоко "свое", глубоко родное, глубоко беспритязательное и подлинное. Эту книжку можно поэтому и доныне найти в большинстве англиканских благочестивых семей. Несмотря на некоторые несомненные трудности мысли и стиля, она с самого начала питала и до сих пор еще питает религиозное чувство; она выдержала бесчисленное количество все новых изданий. [133]

Но в этой книжке есть больше, чем только отзвук тихой приходской жизни, в ней — струя подлинного и глубоко-христианского мистицизма, алкания душою Бога и утоления жажды души в Боге, соединенного с тихой задушевностью, в некоторой, может быть, типической английской его окраске. Детское чувство преданности Богу и мистическая струя тесно сплетаются в ряде лучших из этих стихотворений.

Приведу несколько отрывков из Христианского Года (The Christian Year). Задушевно проста и глубока в детской умиротворенности своей веры Вечерняя песня (собственно, Вечер - Evening). Вот несколько строф из нея:

"Солнце души моей! Сладчайший Спаситель мой! Ночь не страшна, когда Ты близко. О, да не скрывает никакое облако земных помышлений Тебя от очей раба Твоего!"

"Пребудь со мной от утра до вечера: ибо без Тебя не могу я жить. Пребудь со мною, когда ночь близка: ибо без Тебя я страшусь умереть."

"Бодрствуй у ложа больных! Обогати нищих благословением от сокровищницы обильной благости Твоей! Да будет в эту ночь сон всех, кто скорбит, отраден и чист, как сон младенца!"

Или вот заключительные строфы молитвы, посвященной Распятому Господу (Великая Пятница):

"Омой меня, осуши слези мои, не дай моему сердцу беспокойно скитаться! Оно давно Тебе принадлежит силою обетов, чрез надежду и страх. О, призови странника Твоего домой! Язва в ребрах Твоих, — вот гот желанный дом, где раненые сердца могут скрыть свои грехи и свой стыд."

Образ Страдающего Господа — центр и для англиканского благочестия, как он является центром религиозной жизни всего христианства.

"Когда я взираю на дивный крест, на котором умер Господь Славы, то все богатство я почитаю за нищету и отвергаю всю гордость мою" — так поется в одном из излюбленных гимнов Англиканской Церкви.

Воплощенный, Распятый и Воскресший Господь — вот основа не только для молитвенной жизни, но и для подвига любви и для служения Ему в мире.

* * *

Много времени прошло с тех пор, но я думаю, что основные черты, описанные мною: богословское и молитвенное созерцание Тайны Воплощения в литургической жизни и вытекающий из этого импульс служения людям — социальной работы и живого общения с отдельным человеком, — эти глубоко христианские и столь ценные черты тогдашнего англиканского благочестия не могли не сохраниться и поныне.

Развитие богословской мысли в англиканстве полно противоречий и контрастов, часто гораздо более резких и коренных, чем это было бы возможно в пределах Православной Церкви. Однако, есть некоторые особенно значительные, центральные и решающие тенденции в англиканском богословии 20 века. [135] Вкратце их можно определить следующими словами: считаясь с данными новейшей библейской критики, но относясь к ним с осторожностью и сдержанностью, поставить, следуя примеру древней Церкви и Отцов, в центре богословствования - не психологические категории человека, не изложение только учения Иисуса (как это делала либеральная протестантская критика), а факт воплощения Сына Божия — "Слово плоть бысть", и вытекающее отсюда учение о благодатном освящении человеческой природы — и тела также - и твари, и истории, и деятельности человека, в частности и социальной, чрез это вочеловечение Слова — закваску Вечной Жизни, вошедшей в мир. Это сближает многие стороны положительно-церковного англиканского богословствования с православным, так, напр., вывод "сакраментальной" точки зрения (освящение твари, и телесности тоже, силою действующего Духа Божия) из того же факта воплощения Слова, победы Его над смертью. Особенно характерны для ряда англиканских религиозных мыслителей и богословов эти мосты, перебрасываемые от проповеди Воплощенного Слова к свидетельству о Нем, делами любви, служением ближнему.

Временем расцвета "инкарнационного" богословия является уже вторая половина 19-го века, но особенно 20-ые и 30-ые годы нынешнего столетия. Одной из руководящих личностей был в то время епископ Gore (+ 1932). Хотя Вторая мировая война несколько ослабила или направила в другое русло этот подъем богословской мысли, в лице, напр., Alain Richardson'а или архиепископа М. Ramsay мы имеем продолжителей этого значительного богословского течения.

Целый ряд англиканских богословов продолжает патриотическую традицию: старается все снова созерцать с молитвенным благоговением - оставаясь верными богатству апостольского и древне-отеческого предания, но вместе с тем стараясь изложить его на языке современной мысли - тайну взаимоотношения Бога и твари, тайну вочеловечения и искупления. Вочеловечение уясняется в общем контексте отношения Бога к миру.

Уже творение мира есть самоограничение Божие, есть акт смирения Божия - ибо Бог творит рядом с Собой некую иную, относительную реальность, допускает существование рядом с Собой созданной Им — свободно самоопределяющейся твари. Вочеловечение поэтому тесно связано с творением: оно есть новый, еще больший, еще более разительный акт не только снисхождения, но и смирения, добровольного самоограничения Божия. Тайна воплощения все снова и снова приковывает верующую англиканскую мысль. Что поражает и привлекает нас здесь, это — живость и сила догматического интереса. Это не отказ от догматической мысли, который так часто наблюдаем в протестантизме, потерявшем нередко сознание важности и ценности самых основных христианских истин, а поэтому и интерес к ним; вместе с тем это не школьная каталогизация наследия отцов, без собственного религиозного осмысления, без веяния духа жизни, довольно типичная для некоторых современных богословов. Нет, это — живое, самостоятельное движение богословской мысли, питаемое традицией, движение по линии религиозного мышления отцов — особенно Иринея, Афанасия и Кирилла Александрийского — и верное вселенской православной традиции, но старающееся подойти к предмету богословского познания из жизни, из потребностей жизни, из духовных запросов, исканий, предпосылок живого, чувствующего человека, из его молитвенного христианского опыта, из живого и поныне живого, нестареющего опыта Церкви, стоящей в мире и связанной с миром, но не растворяющейся в мире. Это сближает положительно религиозную англиканскую мысль с живым процессом религиозного мышленая у древних Отцов, у которых мысль вытекла из живого религиозного опыта, и у лучших русских богословов — Митрополита Филарета, И. Киреевского, А. С. Хомякова, Светлова, Несмелова, митрополита Антония, а не с сухими каталогизаторами полученного наследия. Это дает представителями этого течения в англиканской богословской мысли печать свежести и религиозной подлинности — соединения "современности" (в том смысле, что религиозный опыт Церкви переживается и сегодня, и современными людьми, как и древле) и живости с неизменностью самого религиозного содержания, превосходящего всякую человеческую субъективность.