Чтение онлайн

– Папа прибыл.

– Папа на месте.

– Гляди-ка. Папа лихачит в кресле.

Старшие члены семьи всегда дивились отношению детей: со Старшим Ангелом те хохотали до упаду, он был арбитром в их дурацких розыгрышах, он – их религиозное откровение, деньги на мороженое и убежище, когда их выгоняли из дома, выпускали из тюрьмы или реабилитационного центра или когда им срочно надо было где-то укрыться посреди ночи.

Он кивал им, смотрел в глаза каждому, а на любимчиков даже наставлял палец, и тогда он или она чувствовали себя важной персоной.

– Помедленнее, Флака! – скомандовал он жене. – Вези меня точно посередине. И медленно.

– Эй, Флако, – тихонько пробормотала она. – Не устраивай скандала.

– Просто делай, что велено, Перла.

Покачав головой, Перла улыбнулась собравшимся. Я замужем за упрямцем, взглядом сообщила она родне.

Он был стремителен, как ястреб, в своем кресле. Он чуял запах дыхания святоши, несясь по проходу, как секретное оружие семьи. Старший Ангел, нацеленный на тысячи своих племянников, внучек и детей. Его братья и сестры – это уже старое поколение. Мрачно сидят в первом ряду. Смотрят на урну с маминым прахом и одновременно думают одно и то же: Теперь самые старые здесь – мы, и мы – следующие. Они обернулись и были потрясены явлением Старшего Ангела, хотя и виделись с ним ежедневно.

Старший Ангел развернулся в кресле, чтобы кивнуть сестрам Перлы. Верная Лупита со своим американским мужем, Дядей Джимбо. В шортах! И вот она, Ла Глориоза. Печальная и великолепная, как всегда. Он не мог вспомнить ее настоящего имени, только прозвище. И слышал ли он когда-нибудь ее настоящее имя? Она всегда была просто Великолепная, Блистательная, Глориоза. Одинокая. Блуждающая в прохладных лугах собственных мыслей. Блестящая черная прядь с вызывающим серебристым локоном стекала по левой половине лица. Очки непроницаемо темные. Не разберешь, смотрит она на него или нет.

Руки ее пахли пряно и сладко. Он представил ее шею. Апельсиновая цедра, лемонграсс, мята, корица. Она чуть заметно кивнула. Он отвел взгляд.

Перла наблюдала за этой сценой. Она десятилетиями следила за их интрижкой. Сердито покосилась на сестру. Ла Глориоза сделала невинное лицо: Que?

Старший Ангел разволновался, заметив в первом ряду младшего брата. Великая заблудшая душа. Преподаватель английского, который уехал в Сиэтл и живет в стране дождей. Старшему Ангелу казалось, что он создал младшего, как сборную модель из конструктора. Младший Ангел. Его тезка.

я сломал нос своему младшему брату, и это хорошо

Младший Ангел сидел в дальнем конце ряда родственников и широко улыбался старшему брату.

Старший Ангел помахал рукой Младшему – он смог поднять ладонь всего на несколько дюймов, но держал ее долго, будто благословляя паству.

Младший Ангел прошептал сестре Марии Луизе:

– Эй, Лу-Лу, а Старший Ангел стал у нас Папой из Тихуаны.

Все по-прежнему звали ее Мэри Лу. В 1967-м это было круто. Тогда она носила кожаные сапожки и пышные шиньоны. И никаких джинсов и футболок. У нее была ярко-розовая парикмахерская расческа и баночка геля для укладки «Диппити-ду».

Даже сидя братец Сезар оказался выше всех. Люди шутили, что у матери, наверное, был тайный любовник, потому что никак иначе рост Сезара не объяснить. Его жена-валькирия сидела с кислой рожей рядом с ним. Бедняжка Сезар был абсолютно раздавлен смертью матери. Ему шестьдесят семь, а мама до сих пор гладила ему рубашки. И на каждое Рождество дарила шоколадный апельсин. Приберегала для него menudo [77] и старые номера испанского «Ридерз Дайджест». Без нее он чувствовал себя ребенком, потерявшимся в ураган. Вот и сейчас руки дрожат. Он даже не задумывается о болезни старшего брата. Потянулся схватить его за руку. Пальцы их встретились. Но от пальцев Старшего Ангела веяло могильным холодом. И Сезар стиснул ладони, прижал к губам.

Священник, чувствуя, что паства ускользает от него, внезапно вскричал:

– Каждый год на Марди Гра грешники покупают десять миллионов презервативов!

Будь Мама Америка жива, она бы отшлепала его за то, что он произносит слово «презерватив» перед урной с ее прахом. Оба Ангела встретились взглядами и захохотали. Кресло уже стояло в проходе между передними скамьями, в футе от пастора.

– Aqui estoy [78] , – объявил Старший Ангел, поудобнее устраиваясь.

Священник замолк и уставился на него.

– Продолжайте, – вежливо предложил Старший Ангел. – Я вам разрешаю. – Он развел и вновь сомкнул свои тощие ноги, сложил руки на коленях. – Валяйте дальше.

Добрый пастырь опомнился.

Старший Ангел улыбался, как святой Франциск. Нетерпеливо махнул рукой. Постучал по часам:

– Точно по-мексикански, падре. Мы все занятые люди. Vamonos, pues [79] .

– Я… отказался от телевизора, – назидательно произнес падре. – На сорок дней. Не потому что должен. Но потому что хочу принести такого рода жертву! – Он вновь поймал волну. – Протестанты хотят отобрать наших святых! Наши благословенные статуи! Нашу Деву! И блудить вне брака. Содомский грех узаконен на этой земле! И вы, проклятое поколение, отвернувшееся от Господа и ценностей вашего матриарха, которая покоится здесь перед нами! Самое меньшее, что вы можете сделать, это принести жертву! Si, mi pueblo! [80] Пожертвуйте хоть телевизором! – Он воздел руки. – Создатель и Спаситель наш требует жертвы! Пожертвуйте своими любимыми телепрограммами.

– Chingado [81] . – Старший Ангел обернулся к семейству: – Сейчас же показывают «Ледовый путь дальнобойщиков» [82] .

Сдавленные смешки. Младшему Ангелу пришлось уткнуться в плечо сестры.

– Ш-ш-ш! – шикнула она хором с Сезаром.

Мэри Лу все еще была доброй католичкой. В некотором роде. Прикрыв рот носовым платочком, она коротко хохотнула и прошептала:

– Вот противный.

Минни села за спиной Младшего Ангела.

– Папочка, ты победитель, – сказала она.

Младший обернулся, и в его глазах читалось: Он всегда побеждает. И в ее ответном взгляде: Тебе это известно.

– Аминь, – угомонился наконец проповедник и скрылся за занавесом из искусственного шелка позади алтаря.

– А теперь семья будет говорить сама от себя, – провозгласил Старший Ангел.

Никто не был готов произносить речи, но elpatriarca [83] распорядился. И один за другим они выходили вперед и выдавали поэтические тексты в меру своих возможностей. А он сидел, сложив руки на тощем животе, кивал, улыбался и даже посмеивался, но не всплакнул ни разу.

– Ох, мама, – вздохнул Старший Ангел.

Он подвел ее. Это он понимал. Он столько раз ее подводил, по стольким поводам. Мать, отец, Масатлан и семья Бент, Браулио, Индио. Но для того, чтобы научиться управлять семейным судном, нужно было время. И ошибки неизбежны. Капитанами не рождаются, говорил он себе, капитанами становятся. Звучало, однако, не слишком убедительно.

Но мама. Поняв, что она не приняла его любимую Перлу, он позволил матери раствориться где-то на заднем плане его жизни. Ему хотелось думать, что мексиканская мать будет уважать мужчину, который защищает свою жену, вот только не учел, что у этой мексиканской мамаши собственные правила. Никогда никаких раздоров. Никакого неповиновения. И они были подчеркнуто любезны друг с другом. Но, приходя в гости, она при помощи нехитрых приемов всякий раз устраивала очередной террористический акт. Вроде бы случайно забредала в кухню и, как бы ненароком заглянув в шкафчики, могла сказать мягко и задумчиво: «Кажется, эти кастрюли и сковородки должны бы блестеть поярче. Хотя, может, они не грязные, а просто старые». Или дружески советовала Перле не просто споласкивать кофейные чашки, а мыть их губкой.