Чтение онлайн

материализуется.

Он молча и оценивающе смотрел на меня несколько секунд, и я неожиданно для себя самой

ощутила желание сделать шаг назад.

Не сделала.

— Убираюсь отсюда, — произнес он. Голос низкий, хрипловатый, с какой-то особой тяжестью в

каждом слове. — Не люблю больницы.

— Вы едва не умерли шесть часов назад, капитан. Лягте обратно.

— Уже не умер. Значит, все нормально.

— Значит, ничего нормального.

Подошла и решительно взяла его руку, ту, которая тянулась к игле. Вернула иглу на место,

при этом мои пальцы лежали на его предплечье дольше, чем было нужно. Кожа горела.

Температура — почти наверняка. Почувствовала его сильный, ровный, упрямый пульс под

пальцами.

Он смотрел на мою руку. Потом поднял взгляд к моему лицу. И задержался.

Не отводил глаз долго, слишком долго для пациента, слишком долго для первой встречи,

слишком долго для человека, которому должно быть больно и плохо.

— А ты, значит, главный доктор? — спросил чуть прищурившись.

— Заведующая хирургическим отделением, Марина Васильевна Маслова, — отчеканила, убирая

руку. — Пока вы находитесь в моем отделении, вы выполняете мои указания. Все. Без

переговоров и исключений.

Он смотрел еще секунду. Потом — усмехнулся. Болезненно, с усилием, но дерзко. Этот человек

даже улыбался так, словно это было вызовом.

— Маслова… — повторил он, как будто пробуя фамилию на вес. — Красивая. А сама ты… пышная.

Я замерла. Слово «пышная» я слышала много раз. От бывшего мужа оно было с легкой насмешкой.

От коллег — невзначай. От зеркала по утрам оно звучало с обвинением.

Но он произнес его иначе. Не оскорбительно. Не снисходительно. Он сказал это так, будто это

был факт, который его устраивал. Больше чем устраивал. Голодно.

— Пациент Николаев, — произнесла ровно, хотя щеки начали предательски гореть, — если вы не

ляжете немедленно и не прекратите вырывать катетеры, я лично зафиксирую вас к кровати. Это

не угроза, это медицинская необходимость.

Долгая пауза.

Он изучающе, спокойно смотрел мне в глаза, как будто просчитывал меня так же, как,

наверное, просчитывал противника. Потом медленно, очень медленно опустился на подушки, не

отводя взгляда.

— Ясно, доктор Пышка.

Сердце сделало что-то странное. Пропустило удар. Или добавило лишний, я не разобрала.

Развернулась, вышла из палаты, не позволяя себе ни секунды промедления. За спиной раздался

низкий, почти беззвучный смех. Такой, который чувствуешь скорее кожей, чем ушами.

Прислонилась к стене в коридоре, закрыла глаза. Коридор был пуст, раннее утро, смена еще не

пришла.

Господи. Только не это.

Один день. Он здесь меньше суток, а я уже стою у стены с горящими щеками и пульсом, который

не имеет права так себя вести. Глубоко вдохнула, выдохнула, отлепилась от стены.

Это пациент. Тяжелый. Проблемный. Невыносимый пациент, который будет нарушать режим,

спорить с каждым назначением и смотреть на меня вот так — тяжело, в упор — до самой выписки.

Я скажу себе это столько раз, сколько потребуется. Но где-то глубоко, там, где я уже давно

ничего не чувствовала, что-то шевельнулось. Тихо, осторожно, как огонь под пеплом, который

казался давно потухшим.

Утро началось с того, что он снова пытался встать.

Я узнала об этом еще до того, как дошла до палаты по голосу медсестры Оли, который

доносился из-за закрытой двери и снова высоким, почти умоляющим тоном. Я толкнула дверь без

стука.

Тимофей стоял у кровати.

Стоял. На ногах. Держась одной рукой за спинку. Побелевшие пальцы, костяшки напряжены и при

этом с таким выражением лица, будто это он делает одолжение всему отделению, оставаясь в

пределах палаты. Больничная рубашка, голые ноги, перебинтованное бедро, на котором уже

проступило свежее бордовое пятно крови.

— Вы с ума сошли? — вошла быстро, закрыла за собой дверь. — Ложитесь. Немедленно.

— Мне нужно в туалет, — сказал спокойно. Как будто речь шла о чем-то совершенно очевидном.

— Для этого существует судно и медперсонал.

— Я не буду ходить в туалет в судно, — произнес так же ровно и так же непреклонно, как,

наверное, отдавал приказы. — Я хожу сам.

— Вы не ходите сам. У вас осколочное в бедре, швы на боку и температура тридцать восемь. Вы

не ходите вообще, вы лежите и выздоравливаете. Это не обсуждается.

— Все обсуждается.

— Не в моем отделении.

Мы смотрели друг на друга. Секунда. Две. Я видела, как едва заметно, самую малость,

напряглась его челюсть. Он привык, что его слушаются, привык отдавать команды и получать

четкое «есть». А я стояла напротив, скрестив руки, и не двигалась.

— Оля, — сказала, не поворачивая головы, — принесите свежий перевязочный материал. И

позвоните Сомову, скажите, что у пациента из третьей снова разошелся шов.

— Шов не разошелся, — процедил Николаев.

— Пока нет. Но если вы простоите еще минуту, то разойдется.

Пауза. Он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинала узнавать, прищуренным,

острым, просчитывающим. Как будто искал в моих словах слабое место. Уязвимость, точку, куда

можно надавить, чтобы я сдвинулась.

Не нашел.

Медленно, с явным усилием над собой, сел обратно на кровать. Коротко поморщился, я

заметила. Боль была настоящей, сильной, он просто умел прятать ее так, как большинство людей

прячут слезы: глубоко, за слоями выдержки и упрямства.

Подошла, присела на край стула рядом с кроватью, взяла его руку проверить пульс. Привычный