Чтение онлайн

...Ток — это тоже испытание души. Если допустить, что ад существует,

его филиалом на земле может быть это место. Алюминиевые миски с кашей

так накалились, что их нельзя было держать в руках. Это было в девять. А

сейчас одиннадцать. Жарища стоит зверская. Из-под наших лопат клубится

пыль, и от этого еще противнее — дышать совсем нечем.

Работа у нас нехитрая. В стороне от деревни, около старого, неизвестно

когда построенного сарая нарисован прямоугольник. От энтого кола до

энтого, как говорит управляющий, мы должны содрать дерн. Потом

прямоугольник прикатают, утрамбуют, и ток будет готов. А может, и не

будут прикатывать, но нас это не касается. Мы должны сдирать этот

паршивый дерн и надеяться, что совхоз не посадит нас в яму за долги.

Славка Пырьев говорит, что мы сюда приехали не за длинным рублем, а

чтобы участвовать в подъеме сельского хозяйства. Управляющий ничего не

говорит. Он приходит по нескольку раз в день и смотрит на нас из тени

сарая, довольный, что нашел дураков на самую дешевую работу. Никаких

указаний сажать нас в яму, наверное, еще не поступало, поэтому кормят

нас регулярно, и каждый вечер мы можем посчитать, на сколько вырос наш

долг совхозу.

Мы выскребли длинную, узкую полосу. Она еще не успела прокалиться

и выцвести, рыжая, гладкая. Только кое-где торчат неподдавшиеся лопате

травинки. Глазомер нас подвел, поэтому края у полосы получились

неровные, как будто живые, и сама полоса кажется плешью на огромном

живом теле.

Нет, мы так помрем. Во рту столько пыли, что даже плюнуть не

получается. А ведро в сарае пустое и тоже теплое. Кто-то придумал

облиться, и теперь ведро пустое, а идти за водой неохота. Сейчас бы сесть

в теньке и закрыть глаза, но. тогда придется ковыряться до темноты, и,

конечно, кто-нибудь возьмется помогать. А он сам сегодня наишачил

столько же и видел, как ты прохлаждался. Так что не посидишь. Шевелись,

лопата. Обед уже скоро. Хоть бы половину до обеда сделать, а то потом так

развезет, что до ночи не управишься.

Шмунин все-таки не выдержал и повалился. Это дико приятно —

вытянуться, дать отдохнуть спине. Опять за него сегодня доделывать

придется. Рощупкин работает ровно, как машина, — шмыг, и пауза, шмыг,

и пауза. Лопата у него почему-то не прыгает, а ходит ровно, словно он

масло режет, а не землю. Никонов пробил в своем куске две полосы —

клещи и сейчас соединяет их, — окружил. Ему бы все в войну играть.

А вон наша дама — учетчица Эмка. Делать ей, наверное, совсем нечего,

поэтому целыми днями она лежит рядом с нашей полосой, задрав белые,

удивительно противные ноги. Она ждет тарахтенья Славкиного драндулета,

а на нас даже не смотрит. Так, видите ли, в книгу углубилась, что даже на

секунду оторваться не может. Привыкла небось с трактористами

собачиться и другого обращения не понимает. Правда, попытка Рощупкина

безо всяких слов установить контакт успеха не принесла, но это было уже

после того, как она увидела Славку и решила его подцепить. Только едва ли

он на нее и глядеть-то захочет. Ноги у нее противные. И когда подол

задирается, видно, что они у нее и дальше там такие — белые и рыхлые,

как тесто. Пускай книжки читает. Мы книг мешков десять принесли в

подарок совхозу. Вот пусть она и читает.

Около сарая звякает что-то. Кинджи принесла воды. Я же говорил, что

она на нас как на солдатиков глядела. Ух, какая умница!

Лопаты летят в сторону. Около ведра уже свалка. Кинджи хохочет,

потому что ребята как взбесились. Она даже приседает от смеха, потом

срывается с места, несется по полосе, раскинув руки, как будто хочет

взлететь с пухлой, неподатливой земли, но полоса кончается, и она

бросается животом в траву, катится и визжит на всю степь.

Эмка на это не обращает никакого внимания, но вдруг подняла голову и

прислушалась. Вдали что-то затарахтело, Это, конечно, Славка, Скорее

хватай лопату.

Славка у нас как с плаката. Секретарша декана зовет его Славочка-

булавочка и поджимает малиновые губки. Рост сто девяносто пять

сантиметров. Таких рисуют на праздничных плакатах с отбойным, молот-

ком на плече.

Славкин драндулет, давно списанная полуторка, пылит к нам. На

подножке застыл управляющий. Уже, конечно, нажаловался.

— Равняйсь! — орет Никонов. — Смирно!

Нет, вы посмотрите на Эмку! Она вцепилась взглядом в кабину

полуторки, в белую Славкину рубаху и поднимается медленно, как во сне.

Книжка, конечно, валяется — ай-яй-яй, казенное имущество! Это даже не

взгляд, а две веревки, по ним не только нежности — посылки с тушенкой

отправлять 'можно. Новейшее достижение парапсихологии! Сенсация века!

Передача тушёнки на расстояние!

— На-кра-ул! — орет Никонов.

Лопаты взлетают совками вверх и замирают в вытянутых руках. Славка,

собака, знает, что держать их так — удовольствие маленькое, но проходит

мимо строя степенно, как глава дружественной державы. Потом выходит на

середину и негромко здоровается.

— Здравжеламтоварищмаршал!

Управляющий приподнимает кепочку с пуговицей.

Славка быстро растет. Совсем недавно он был ефрейтором. Но что

делать? Все мы у него в руках, если не зарабатываем даже на еду. И только

его милость может спасти нас от долговой ямы и других неприятностей. В

следующий раз он будет генералиссимусом. Не по заслугам, конечно, но что

делать, если другой работы не предвидится? А вот как мы его через раз

называть будем, этого даже Никонов не знает. Выше уже вроде некуда. А

долг растет.

Эмка стоит далеко от нас, вытянув шею. Наверное, даже на цыпочки