Чтение онлайн

С каждой минутой Катарина нравилась Богдану все больше; впечатление взбалмошной избалованной куклы, возникшее у него поначалу, неудержимо таяло. Катарина торопливо написала что-то на клочке бумаги и поднялась наконец; оправила халат, мягко встряхнула руками, расправляя широкие, словно веера, рукава. Подала клочок Богдану.

– Вот имя и адрес моего консультанта, – сказала она. – И телефон. Должна вам сказать, что он был очень удивлен происшедшим.

– Должен вам сказать, что я удивлен не меньше… Спасибо, Катарина, вы оказали огромную помощь следствию.

– Теперь я ночи спать не буду, пытаясь понять, какому именно следствию, – сказала Катарина, и Богдану показалось, что журналистка вовсе не шутит.

– Сенсаций тут не будет, – поспешил разочаровать ее минфа. – Мне поручено разобраться с недавним шумным плагиатом… в Мосыкэ.

– А, – пренебрежительно скривилась Катарина, – эти…

– Да, эти. Всего вам доброго. Не смею долее мешать вам наслаждаться… теплом семейного очага.

– И вам счастливо. Звоните, ежели что. – Она неторопливо двинулась к тахте. – Милый! – крикнула Катарина весьма зычно, и через минуту, как раз когда Катарина снова прилегла, дверь открылась, и на пороге возник соборный боярин Гийас ад-Дин. – У нас все, – сказала тележурналистка. – Богдан уходит… Ты проводишь?

– Разумеется, – проговорил безропотный Гийас ад-Дин, и Богдана снова покоробило; Шипигусева опять показалась ему самовлюбленной, бессердечной курицей. Ежась и стараясь более не встречаться с нею взглядом, он торопливо вышел из комнаты, стискивая в кармане драгоценную дискету.

Соборный боярин, не так давно еще устойчиво пребывавший на грани жизни и смерти, радушно проводил Богдана в прихожую, потом – до самой входной двери, и Богдан честно и смущенно шел за ним как привязанный; но когда ад-Дин снял с вешалки изящную Богданову доху на искусственном меху и попытался помочь ему одеться, минфа не выдержал.

– Простите… – пробормотал он, буквально вырывая доху из рук пожилого члена Собора. – Как можно… Так нельзя…

Худой и седой боярин внимательно посмотрел на Богдана, и в уголках его глаз собрались смешливые морщинки.

– Боюсь, преждерожденный Богдан Рухович, – негромко проговорил он, – что у вас создалось несколько превратное впечатление. Катарина действительно чудесно заботится обо мне. Действительно. Не представляю, что бы со мной было, если б она не бросила на время работу и не переехала сюда. А то, что она меня гоняет в хвост и в гриву… молодец. Все поняла, умница моя. Если бы я лежал, а она вокруг меня носилась, я бы, наверное, так и не встал. А вот когда я ухаживаю за ней… я чувствую себя здоровым, сильным, полноценным… мужчиной чувствую. Хозяином. Я даже домработнице приходить не велел… Когда сам ухаживаешь за любимым человеком, сил прибывает не в пример более, чем когда любимый человек ухаживает за тобой. Я даже думать боюсь, каких усилий ей стоит вот так лежать, как ей надоело притворяться… Она страшно деятельная женщина, страшно самостоятельная, вихрь просто, смерч… в какие только не попадала переделки со своей камерой… обвал в шахте, пожар на танкере…

– Господи, – потрясение пробормотал Богдан. – Как просто!

– Очень просто, – сказал соборный боярин Гийас ад-Дин и протянул ему руку на прощание. – При случае будьте добры передать мою благодарность вашему другу. Тому, что снял меня с карниза.

– Передам, – от души пообещал Богдан, берясь за меховую, зимнюю шапку-гуань. – Непременно передам, прер еч Гийас.

“Люди разные, – думал он, прогревая мотор «хиуса». – Разные… Но плохих – нет. Есть лишь непохожие на меня. А если вдуматься… не очень-то и непохожие. Все хотят примерно одного, хорошего хотят. Доброго, правильного, только добиваются этого поразному, потому что сами разные, так что не вдруг поймешь…”

Отчего-то ему было радостно.

Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева-Сю,

5-й день двенадцатого месяца, вторница,

глубокий вечер

– …Тебе это кажется странным?

– Более чем странным, Фира! Невозможным! И ладно бы еще я, я в этих делах профан… Я же заехал в Управление, проконсультировался… специалисты в один голос говорят: это невозможно! И тут же оговариваются: раз это все-таки произошло, стало быть, это возможно, но о-очень редко… А на самом деле это же прямой повод для внутреннего расследования. Мой звонок Катарине спровоцировал ее интерес к этому делу. И к ней же, в ее же “Керулен” загадочным образом попадает текст предписания, которое мы – и я в том числе, между прочим, опять я! – разослали по всем подразделениям буквально через несколько часов после ареста Сусанина и исчезновения Козюлькина. Если бы предписание попало к кому-то иному, он бы даже не понял, о чем речь. Но нет – именно Катарине, которую я своими вопросами навел на тему! Причем Шипигусева получила этот текст не сразу, а на двое суток позже. Словно сеть двое суток думала, вывалить его на Катарину или не стоит. И обратного адреса никак не проследить, пробовали сейчас… Будто из нашего же Управления и отправили. Я в этом деле по шею. Может, именно поэтому Раби и поручил его мне?

– Значит, ты вне подозрений…

– Да это-то ясно! И все же утечка беспрецедентная, и косвенным образом, совершенно необъяснимо, я с нею явно связан. Ты понимаешь?

– Иншалла…

– Иншалла-то иншалла, я согласен, но расхлебывать мне самому. Еще слава Богу, там самая-то существенная часть текста запорчена… Но я все думаю – может, и не только к Катарине наше предписание прилетело? Потому мы этих троих и найти по сию пору не можем? Кто-то получил…

– Что?

– Прости, родная… даже тебе не могу сказать. Порядок.

– Не можешь – не говори.

– А есть другая возможность, еще страшней… Ладно. Завтра мне придется сорваться в Мосыкэ, но это ненадолго, на денек… Ты тут справишься?

– Попробовала бы я не справиться.

– Спасибо. Ты такая славная…

– А Жанну ты как называл?

– Фиронька…

– Все, молчу, молчу. Не сердись, любимый, Обними меня.

– Фира…

– Да. Вот так. Вот. Да.

– Девочка моя…

– Я так соскучилась, Богдан. Так соскучилась… О!!

– Господи, какая ты нежная…

– Потому что это ты…

Комната, как шхуна, плыла в полуночном океане; широкая зыбь качала стены, потолок мотало, словно палубу в шторм, и далекий ночник огнистой тропической медузой летал на волнах, то взмывая, то рушась…

…Снаружи, словно артель вкрадчивых кровельщиков, по железным подоконникам вразнобой подстукивала капель.

– Опять тает…

– Пусть тает. Мне так хорошо с тобой, жена…

– А я… я просто счастлива. Так счастлива, что даже страшно. Ты очень изменился.

– Не бойся.

– Не буду. Сейчас еще полежу минутку, а то ноги не слушаются… и пойду посмотрю, как там Ангелина. В горле пересохло… а у тебя? Принести соку?

“Все-таки приятно и когда о тебе заботятся, хотя бы по пустякам, – подумал раскинувшийся едва ли не поперек ложа Богдан и на мгновение ощутил себя чем-то вроде вальяжной Катарины. – Конечно, в меру… То Фира, то я. Ведь мы, слава Богу, оба здоровы; стало быть, пока – это только вроде ласковой игры, радующей обоих”.

– Я сейчас принесу, – сказал он и поспешно вскочил. И чуть не повалился обратно, на миг его повело; голова еще немного кружилась после шторма.

Мосыкэ, Тохтамышев стан,

5-й день двенадцатого месяца, вторница,

ближе к вечеру

– Проходите! Проходите, гости дорогие! – Матвея Онисимовна Крюк, уютная старушка с улыбчивыми ямочками на круглых розовых щеках, встретила гостей у порога, хотела помочь им скинуть теплые халаты и шапки, да Баг решительно воспротивился, и повела за собой – по широкому длинному коридору, уставленному старыми резными шкалами, мимо величественного размерами, совсем уж древнего, но содержащегося в любовном порядке огромного дубового сундука с внушительным, ярко блестевшим медным замком – к двери в гостиную, которую называла горницей.