Чтение онлайн

Въ описываемый вечеръ обычные партнеры Шуваловыхъ еще не прибыли, но, въ ожиданіи ихъ, братья забавлялись игрой вдвоемъ, — пока, впрочемъ, игрой не азартной, а «коммерческой» — въ пикетъ.

— Ты, Петя, нынче что–то очень ужъ разсянъ, — говорилъ старшій братъ, Александръ Ивановичъ, записывая свой выигрышъ мломъ и тасуя затмъ колоду: — разносишь четырнадцать дамъ! Въ голов y тебя врно опять пятнадцатая дама?

— Ты думаешь: Юліана Менгденъ? — отозвался Петръ Ивановичъ. — Нтъ, если я и пріударяю за нею, то больше для фигуры, чтобы быть всегда au courant на счетъ всего, что творится въ ихъ лагер. Вертится въ голов y меня все этотъ марьяжъ принцессы! Какое положеніе займетъ наша цесаревна? Досел ей, родной дочери Великаго Петра, были равные онёры съ принцессой. Отнын же принцесса выдвигается на первый планъ, становится полноправною наслдницей престола.

— Буде y нея не родится сынъ, напередъ уже предназначенный быть императоромъ,

— Да не все ли это одно?

— До совершеннолтія опекать его будетъ она же, мамаша. Но при ея вяломъ темперамент Биронъ живо приберетъ правленіе къ рукамъ и станетъ полновластнымъ падишахомъ.

— А твой добрый пріятель Липпманъ — его первымъ визиремъ! — съ усмшкой досказалъ старшій братъ.

При имени придворнаго банкира Липпмана, бывшаго въ тоже время шпіономъ, наушникомъ и ближайшимъ совтчикомъ Бирона, — Петръ Ивановичъ сердито поморщился.

— Не называй мн этого христопродавца! сказалъ онъ. — Деретъ такіе безбожные проценты…

— Охота жъ теб съ нимъ связываться: интригантъ и каналья прекомплектная. Но ты, Петя, смотришь слишкомъ мрачно. Ты забываешь, что y насъ есть Волынскій…

— Да, докол жива государыня, намъ, русскимъ, кое–какъ живется. Книгъ она, кром божественныхъ, правда, не читаетъ, окружила себя бабьемъ да скоморохами; но Артемія Петровича она все же принимаетъ съ докладами. Природнаго здраваго смысла y нея много, да и любитъ она свой народъ. Но разъ ея не станетъ, — прощай матушка Россія! Настанетъ царствіе нмецкое. Первымъ падетъ, увидишь, Волынскій; а тамъ и намъ съ тобой придется укладывать сундуки…

— Въ мста не столь отдаленныя.

— А можетъ, и въ весьма отдаленныя. Что–то будетъ, братъ, что–то будетъ?!

Со стороны входныхъ дверей донесся сочувственный вздохъ. Оба брата съ недоумніемъ оглянулись: въ дверяхъ стоялъ второй ихъ камердинеръ, знакомый уже читателямъ Гриша Самсоновъ.

— Ты чего тутъ уши развсилъ? — строго замтилъ ему старшій баринъ. — Господскія рчи, знаешь вдь, не для холопскихъ ушей.

— Не погнвитесь, сударь, отозвался Самсоновъ. — Но и y нашего брата, холопа, душа русская и по родин своей тоже скорбитъ.

— А помочь горю все равно тоже не можешь.

— Одинъ–то, знамо, въ пол не воинъ; но найдись побольше такихъ, какъ я…

— Что такое?! — еще строже пріосанился Александръ Ивановичъ. — Да ты никакъ бунтовать собираешься?

— Покол здравствуетъ наша благоврная государыня Анна Іоанновна, бунтовать никому и на мысль не вспадетъ. Когда же ея въ живыхъ уже не станетъ, да придетъ то царствіе нмецкое, такъ какъ же русскимъ людямъ не подняться на нмцевъ?

— Вонъ слышишь, Петя, слышишь? — обернулся Александръ Ивановичъ къ младшему брату. — А все ты съ своимъ вольномысліемъ: пускаешься въ бесды съ холопьями какъ съ равными…

— А мн, знаешь ли, такая простота ихъ даже нравится, — отозвался «вольномыслящій» брать. — Воочію видишь, какъ пробуждается человкъ, какъ начинаетъ шевелить мозгами. Ну, что же, Самсоновъ, говори, надоумь насъ, сдлай милость, какъ намъ въ т поры быть, что предпріять.

Добродушная иронія, слышавшаяся въ голос младшаго барина, вогнала кровь въ лицо «холопа».

— Вы, сударь, вотъ сметесь надо мной, — сказалъ онъ, — а мн, ей–ей, не до смху.

— Да и мн тоже, — произнесъ Петръ Ивановичъ боле серіозно. — Говори, не бойся; можетъ, что намъ и вправду пригодится.

Самсоновъ перевелъ духъ и заговорилъ:

— Цесаревна наша вдь — подлинная дочь своего великаго родителя: душа y нея такая жъ русская, умъ тоже острый и свтлый. И народъ объ этомъ хорошо знаетъ, крпко ее любитъ, а про гвардію нашу и говорить нечего: вс какъ есть до послдняго рядового души въ ней не чаютъ, готовы за нее въ огонь и въ воду…

— Ну?

— Такъ вотъ, коли будетъ ужъ такая воля Божья и пробьетъ государын смертный часъ, — кому и быть на ея мсто царицей, какъ не цесаревн? Вся гвардія, а за ней и весь народъ, какъ одинъ человкъ, возгласить: «Да здравствуетъ наша матушка–государыня Елисавета Петровна!»

— Ну, подумайте! Очумлъ ты, паря, аль съ ума спятилъ? Не дай Богъ, кто чужой тебя еще услышитъ… — раздался тутъ изъ передней ворчливый старческій голосъ, и оттуда выставилась убленная сдинами голова перваго камердинера Шуваловыхъ, Ермолаича. (Ни имени, ни прозвища старика никто уже, кажется, не помнилъ; для всхъ онъ былъ просто Ермолаичъ).

— Это ты, старина? — обернулся къ нему старшій баринъ. — Убери–ка его отсюда; не то еще на всхъ насъ бду накличетъ.

— Шалый, одно слово! У него и не туда еще дума заносится.

— А куда–же?

— Да хочетъ, вишь, грамот обучиться. Ну, подумайте!

— Да, ваша милость, не откажите! — подхватилъ тутъ Самсоновъ. — Вкъ за васъ Богу молиться буду.

— Мало еще своего дла! — продолжалъ брюзжать старикъ. — Батожьемъ–бы поучить — вотъ те и наука.

— Слышишь, Григорій, что умные–то люди говорятъ? — замтилъ Александръ Ивановичъ. — Знай сверчокъ свой шестокъ.

— Прости, Саша, — вступился младшій брать. — Есть еще и другая пословица: ученье — свтъ, а неученье — тьма. Отчего мы съ тобой изъ деревни до сихъ поръ толковаго отчета никакъ не добьемся? Оттого, что прикащикъ y насъ и въ грамот, и въ ариметик еле лыко вяжетъ. Я, правду сказать, ничего противъ того не имю, чтобы Григорій поучился читать, писать, да и счету.

— А я ршительно противъ того. Ну, а теперь вы, болтуны, убирайтесь–ка вонъ; мшаете только серіознымъ дломъ заниматься.

— Иди, иди! чего сталъ? — понукалъ Ермолаичъ Самсонова, дергая его за рукавъ. — Тоже грамотей нашелся! Ну, подумайте!

Нехотя поплелся тотъ за старикомъ. Господа же принялись опять за свое «серіозное дло».

— Уморительный старикашка съ своей поговоркой, — говорилъ Александръ Ивановичъ, собирая карты. — Экая шваль вдь пошла, экая шваль: ни живого человческаго лица! Ну, подумайте!

Дйствительно, счастье ему измнило; брать его то–и–дло объявлялъ квинты, четырнадцать тузовъ и насчитывалъ за шестьдесятъ и за девяносто. Александръ Ивановичъ потерялъ терпніе.

— Нтъ, въ пикетъ теб теперь безсовстно везетъ! — сказалъ онъ. — Заложи–ка лучше: банчикъ.

— Могу; но сперва дай–ка сосчитаемся.

При разсчет оказалось, что запись младшаго брата превышала запись старшаго на двнадцать рублей.

— Вотъ эти двнадцать рублей и будутъ моимъ фондомъ, объявилъ онъ.