Чтение онлайн

Эврика. Вот оно. Ты же знаешь, да, о чем я говорю? О том волшебном моменте, когда тебе в голову внезапно приходит идея. Блестящая. Свежая, оригинальная. Идея, за которую ухватятся другие, если ты не поторопишься, ведь она витает в воздухе, отвечает духу времени. Именно так и возникает большой бизнес, ты и сам это понимаешь. У кого-то появляется замысел, а через несколько лет он становится настолько очевидным, что другие сетуют, как это они не додумались до него сами или отбросили его, сочтя нелепым и преждевременным. Например, когда ты встретил своего урода-напарника? Когда пришел к нему на прием лечить зуб, который расшатался и в итоге выпал. Он осмотрел твою ротовую полость и без презрения покачал головой, потому что зубы ты давно запустил, некоторые уже крошились, а еще у тебя был тяжелый пародонтоз и от одного только прикосновения инструмента десны начинали кровоточить. Ты признался, что уже много лет не посещаешь стоматолога, потому что не можешь себе этого позволить. В ответ он возразил, что стоматология обходится дорого только в случае небрежения к здоровью зубов, но согласился, что слишком многие вынуждены лечить зубы в кредит. И пока он ковырялся у тебя во рту, то случайно произнес ту самую фразу: «Вот как есть рейсы-лоукостеры, благодаря чему полеты перестали быть роскошью, должны быть и стоматологи-лоукостеры, у которых любой мог бы хоть поставить имплант, хоть сделать эстетическую реставрацию». От изумления ты не раскрыл рта только потому, что он и так был раскрыт (извини за плохую шутку); но ты всегда помнил, в хорошие времена ты даже рассказывал в интервью, как в тот день завел с Альберто полусерьезный разговор, который возобновлялся на каждом приеме и к чему-то вас подвел во время обеда, устроенного тобой в конце лечения, так что всего через шесть месяцев вы открыли первую клинику «Улыбнись!». А еще через восемь лет началось судебное следствие, но ладно, пока давай остановимся на этом первом моменте, начальной искре, озарении. Ты открываешь возможность, рынок для исследования, месторождение, спрос, которого еще даже не существует и который будет создан предложением. Демократизация и конец привилегиям — рекламного импульса лучше просто нет: «Здоровые и красивые улыбки для всех!» Безопасные места для всех.

Наконец появился замдиректора и провел меня в кабинет. Я увидел Сегиса в соседней комнате и махнул ему рукой. Вечно забываю, что он нас не видит: то, что для нас окно, для него — зеркало, как в полицейских драмах. Видишь, в какую школу мы отдали Сегиса. Мы — ты тоже.

Ясное дело, он эти штучки знает, потому что не впервые там сидит; так что он тоже помахал и улыбнулся зеркалу, когда, по его оценке, я должен был прийти.

— Поведение вашего сына нас очень беспокоит, — заговорил зам. — Боюсь, в этот раз речь пойдет о более… неприятном предмете. О веществах. Не знаю, понимаете ли вы меня.

— О веществах, — повторил я, глядя на Сегиса. Его взгляд встретился с моим в собственном отражении.

— Мы разбираемся в этом деле осторожно, не хотим тревожить остальных родителей.

То есть они не хотят, чтобы остальные родители поняли: высоких платежей недостаточно, чтобы защитить детей от той дури, которая циркулирует в любой государственной школе. И решили перевести их в другую школу с большими гарантиями.

Значит, заявление в полицию они не напишут, по крайней мере пока. Это хорошо. В любом случае, я удивился, что Сегис промышляет дурью (это не в его стиле), и спросил, что у них есть на него.

— Вот, взгляните, — сказал помощник комиссара. Он положил на стол планшет и включил видео. Запись была сделана в туалете, но не возле раковин, а в кабинке.

— У вас в кабинках есть камеры? — спросил я. Зам неловко поерзал, и я надавил на него сильнее: — А ученики знают, что их записывают в туалете? А другие родители? Или я единственный, кто не читал бюллетень?

— Нет, пока они не знают, — признался он. Такова новая превентивная мера, школа очень заботится о безопасности учеников, ведь именно этого родители и ждут, когда приводят туда своих детей, и потому нельзя допустить слепых зон, пространств безнаказанности. Что действительно серьезно, так это поведение моего сына. Гораздо более серьезно, чем гипотетическое нарушение конфиденциальности, которого ни в коем случае не произошло, потому что за прямой трансляцией никто не следит; записи удаляются через неделю и просматриваются только по важным поводам. Например, из-за насилия над учеником, который боится указать на обидчика, или незаконной деятельности, которой никак не место в этом заведении. Зам тараторил, и я расслабился: теперь в нашу пользу есть кое-что еще, дополнительный козырь для переговоров о том, чтобы нашего успешного ребенка не исключили.

Я начал смотреть видео. Сегис и еще один парень — его лицо на камеру не попало — прижимались друг к другу, стоя по разные стороны унитаза. Сегис сунул руку за пояс, и на мгновение я испугался, что стану свидетелем сцены, к которой не буду готов. К счастью, он достал оттуда что-то похожее на конверт и протянул второму парню, а тот спрятал полученное в такое же место, за ширинку. Они стукнулись кулаками, и мальчик вышел, а Сегис остался — наверное, чтобы потянуть время и не выходить из туалета вдвоем.

— Мы остановили сообщника, как только он вышел в коридор, и нашли у него это.

Зам выложил на стол конверт, из которого торчало несколько купюр по пятьдесят и сто евро. Их не меньше пятидесяти, прикинул я на глаз, оценив толщину конверта. Если купюры одинакового номинала, то это большая сумма. Гораздо больше той, что он обычно держит в руках, проворачивая свои дела.

По словам зама, мальчик сообщил сквозь слезы, что он всего лишь курьер, что Сегис попросил взять конверт и положить его в почтовый ящик по одному адресу; он даже не знал, что внутри. «Он хороший мальчик», — подчеркнул зам. Короче говоря, этот мальчик из действительно хорошей семьи, с доходом выше ста двадцати тысяч евро в год и фамилией с частицей; он не Гарсия, сын банкрота и внук преступника.

— Что вы собираетесь делать с этими деньгами? — только и смог я спросить.

Меня так и подмывало сказать, что Сегис для школы не проблема, а как раз наоборот — лучшее доказательство, что ее метод обучения работает. Он самый продвинутый ученик, образец для подражания всем остальным; его историю можно было бы превратить в рекламу, чтобы больше родителей приводили сюда своих детей. Он воплощение успеха. Раннего успеха. Это тем более впечатляет, что его успех не связан с семейным происхождением.

Ты бы тоже им гордился, если бы все еще был в уме. Твой внук — лучший продолжатель саги, которую ты якобы начал, а я с переменным успехом продолжил. Сегис может ее вывести на новый, недосягаемый для нас уровень. Ему всего семнадцать, но задатки у него весьма многообещающие. Тебе бы понравилось слушать о его приключениях: они точно скопированы с твоего мифического детства, в котором, по собственным словам, ты уже умел стоять на ногах. Не знаю, насколько здесь оказала влияние наследственность, подражание деловому плутовству, с которым он познакомился дома. Думаю, школа тоже не осталась в стороне: педагоги так настаивали, чтобы дети развивались путем творческих стимулов и с начальных классов представляли себя изобретателями и управляющими компаний по производству игрушек. А когда школа наконец получила талантливого ученика, то оказалась недовольна. Хотя он лучше всех уловил ее дух, лучше всех воспользовался теми нелепыми навыками предпринимательства, которые ему преподавали с девяти лет.

— Что ты натворил на этот раз? — спросил я его на выходе из школы, и в моих словах слышалось больше гордости, чем упрека. Я восхищаюсь этим мальчиком, который выжил. Он пробивной, он лучше нас с тобой понял, как дело делается. Стоило ему только научиться ходить, как он уже собирал чаевые с блюдец в барах. Когда он хотел получить подарок, то выпрашивал покупку подороже, выпрашивал настойчиво, а потом начинал торговаться и в итоге получал свое. Он всегда придумает, как заработать денег, и это восхищает. Меня успокаивает мысль, что он переживет наше падение, снова встанет, займет высокое и надежное положение; он не упадет так легко. Где бы мы с тобой были с его талантом.

Ты видел только начало его делового пути, когда в детстве он невероятно проницательно и быстро считывал потребности и желания своих одноклассников, намереваясь что-то у них выторговать. Помнишь, как он ксерил игровые карточки, а потом обменивал их так, как будто они были настоящие? Никто этого так и не узнал, а Сегис собрал из настоящих полную коллекцию. А как он обменивал завтраки на игрушки? Как в шестом классе организовал лотерею? Хотя тогда ты уже был не совсем в себе и вряд ли это помнишь. Так вот, он устроил в школе подпольную лотерею, призом объявил дешевый планшет и убедил сотню с лишним учеников купить билеты по три евро. Даже охрана и повара их приобрели. Причем учителя и родители были ни сном ни духом. Заработал сто сорок чистых евро. В одиннадцать лет. Но знаешь, что он сделал с деньгами? Вложил их в свой следующий бизнес: купил шесть пар кроссовок, которые шли по акции три по цене двух, и толкнул их в школе.

Это мажористые дети сорят деньгами не по возрасту, получают их на карманные расходы и в подарок, и им вечно не хватает кроссовок. Сегис перепродал их по цене значительно ниже себестоимости — как можно было устоять перед таким предложением? — и все же получил прибыль. Затем купил еще шесть, а когда сбыл и их, то хотел было взять еще двенадцать, но владелец магазина заподозрил неладное. И как ты думаешь, что сделал Сегис? Убедил его войти в долю. Он получал кроссовки и другие товары по приятной цене, взамен же гарантировал объем продаж. А ведь ему тогда даже двенадцати еще не было. Ни его мать, ни я, ни учителя ни о чем не подозревали. Он сам рассказал мне об этом, когда через какое-то время вскрылся его бизнес готовых домашних заданий, к которому он привлек нескольких учеников.