Бездна голодных глаз
Шрифт:
— Почему — вечно? — спросил я. — А если я, не дай бог, помру? Или вы собираетесь из Вечного Жида сделать, так сказать, Вечного Актера…
— Почти, — ответил Мом. — Если вы умрете, играя — надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю? — играя всерьез, в полную душу, то я гарантирую вам выход на аплодисменты и участие в следующем акте. Но только при условии игры с полной отдачей! Как это у классиков…
Он зажмурился и произнес нараспев:
Сколько нужно отваги, Чтоб играть на века, Как играют овраги, Как играет река, Как играют алмазы, Как играет вино, Как играть без отказа Иногда суждено…Потом подумал и добавил, пожимая плечами:
— Именно так. В противном случае — сами понимаете…
До чего же образованный попался мне собеседник!… Я смотрел на его сухощавую фигуру, тонущую в пятнистой длинной хламиде, и мне казалось, что тело Мома — словно одежда с чужого плеча. Будто богатыря, гиганта в спешке засунули в другой футляр, и мощь прошлого прорывается в несвойственных настоящему мелочах… Мне припомнилось начало нашего затянувшегося разговора.
— Как мне называть вас? — спросил я его тогда.
Он сощурился.
— Мом, — ответил Мом. — Да… пусть будет Мом. Вы не возражаете?
Я не возражал. Мом — так Мом. Что-то ассоциировалось у меня с этим именем, божок какой-то мелкий… греческий? Или финикийский? Не помню. И эпитет, связанный с ним — «Правдивый ложью»… Хитро закручено. Умели предки, однако, в смысле парадоксов…
— …Зачем это нужно вам? — прервал я подзатянувшуюся паузу.
— Я — зритель, — Мом как-то очень неприятно осклабился, и «я — зритель» прозвучало, как «мы — зритель». — Я — великий зритель. И хочу великого театра. Только не надо сразу подбирать аналоги — я не господь и тем более не сатана. И не сумасшедший. Хотя… Вы не задумывались, до чего же театр походит на религиозные обряды! Собственно, он из них возник… Греческие празднества, христианские мистерии, ранние пьесы. Но… Вера — и театр. Но там вера в то, что добрый дядя с бородой — это всемогущий боженька, а злой дядя с рогами — проклятый нечистик; тут же — вера в то, что толстая кокотка — Офелия, а пыльный задник — Эльсинорский дворец. Одинаково неважно, что служитель веры может быть бабником, а служитель муз — пьяницей! Верую, ибо это нелепо. Мы хотим поверить — и верим.
Вы мне нужны для веры. В предлагаемом вам мире ее не возникло. Условия не те. Я вообще полагаю, что религия и театр — уникальны, и встречаются крайне редко. В большом масштабе, разумеется. Для веры нужно сверхъестественное, а там… Там слишком много людей умели сверхъестественным управлять. Изначально.
— Как — управлять? — несколько оторопело спросил я.
— Как? — Мом снова помолчал. — Да так же, как и везде… Словами. Понимаете, Слово имело там первоначальную власть… Но обладающего такими способностями, мастера — его можно уважать, можно купить, можно бояться или использовать, но в него нельзя верить. Слишком уж он привычен, повседневен. И когда ночь заглядывает в круг твоего костра — ты не боишься, потому что придет он, придет мастер, и все будет хорошо. Не боишься — значит, не веришь. Ни во что. У людей, знаете ли, вообще странная психология… А уберите возможность управлять Стихиями и сверхъестественным — убейте, к примеру, всех мастеров или измените законы их мира — и вы получите гниющую среду, созревшую для веры. Или для театра.
— Заманчиво, — сказал я. — Целый мир, созревший для неба, и я — за режиссерским столиком. Диктующий статистам первое распределение ролей. Вдвойне заманчиво для актера, умеющего входить в чужое состояние, чужой образ; и получающего бесконечность образов и состояний. Заманчиво, но увы… Не хочу.
Лицо Мома внезапно надвинулось на меня, распахивая занавес безволосых век — и мне показалось, что мой собеседник — театральный бинокль, сквозь который меня рассматривает безликая и бесформенная масса; глядит кипящая, нетерпеливо ждущая Бездна, заполнившая собой темный зрительный зал, и подмигивающая мне голодными смеющимися глазами из всех лож, ярусов и кресел галерки.
— Экий вы, однако… Как же вы не понимаете, что вашего мнения как раз никто и не спрашивает. И потом…
«И будет это долгое — Потом, в котором я успею позабыть, что выпало мне — быть или не быть? Героем — или попросту шутом?…»
Глава пятая
Когда же прошел этот длинный
День страхов, надежд и скорбей,
Мой бог, сотворенный из глины,
Сказал мне:
«Иди и убей!»
Одинокий всадник несся по одуревшей от полуденного зноя степи, белый растрепанный хвост мотался из стороны в сторону, привязанный под наконечником его короткого копья с красным древком; лицо под высоким чешуйчатым шлемом окаменело в безразличии ко всему, кроме бьющейся под копытами земли; и бурая пыль степей, зловещая пыль дурного вестника, некоторое время еще гналась за распластанным конем, и, не догнав, покорно опускалась, оседала, растворялась в потревоженном покое…
Кан-ипа проводил гонца долгим обеспокоенным взглядом и повернулся к Безмозглому, который понуро сидел у разложенной походной скатерти, лениво покусывая перышко дикого лука.
— Беда, Безмо, — угрюмо сказал табунщик. — Большая беда. Дальние племена, урпы и рукхи, выпустили пастись Белую кобылу. Дед Хурчи говорил, что в последний раз кобылу пускали перед Четвертой волной на Город. Хорошие травы выросли потом на жирной крови убитых, и степные стервятники добрым словом поминают всеобщий хурал, где вождем степей был избран неистовый сын старейшины Кошоя. Он бросил степь на Город — и разбился о стены. Большая беда идет, и большая честь для гордых.
Безмозглый не шелохнулся.
— При чем здесь кобыла? — спросил он.
Кан-ипа с недавних пор пребывал в убеждении, что его великий друг Безмо знает все на свете, а если иногда и задает вопросы, то лишь для того, чтобы под глупую болтовню табунщика обдумать нечто свое, недоступное прочим.
Наивная эта уверенность, равно как и переходящая все границы преданность, — все это доставляло Безмозглому массу хлопот, но он ничего не мог поделать с упрямым Кан-ипой, неотлучно следовавшим за Безмозглым и настороженно косившимся по сторонам.
— Кобыла нужна обязательно, — Кан-ипа тяжело опустился у скатерти и выдвинул саблю из простых черных ножен, ногтем пробуя заточку. — Она идет пастись, а за ней идут лучшие воины урпов и рукх. Те племена, по чьим землям пройдет кобыла, должны дать сопровождающим дюжину жеребцов — тогда жеребцы выкупа смогут покрыть Белую кобылу, и воины пойдут дальше. Если племя откажется — воины Белой кобылы сожгут стойбище. А давшие выкуп должны будут после этого являться на хурал по слову владельцев кобылы, и выходить в набег по их приказу.
— Племя пуран даст жеребцов? — очень тихо спросил Безмозглый.
Кан-ипа со стуком вогнал саблю в завибрировавшие ножны.
— Наши жеребцы кроют своих кобыл! — крикнул он, и степь, вслушиваясь, притихла. — Безмо, ты поедешь дальше сам. Тебя ждет шаман Бездны, а мои руки сейчас нужны моему племени.
Кан-ипа помолчал и хмуро добавил:
— Но мне очень не хочется отпускать тебя одного, друг Безмо… Разное говорят люди об этом человеке…
— Знаешь, Кан, — задумчиво протянул Безмозглый, — не поеду я к вашему шаману. Что мне шаман, и что я — шаману? И главное, что вам шаманы — вам всем?…