Чтение онлайн

– Здравствуй, дочка.

– Я вас не знаю и знать не хочу! – придя в себя, резко ответила я и пошла дальше.

– Женя, подожди, пожалуйста, – грустно сказал отец.

– Ну, что тебе надо от меня? – развернулась я, зло сверкая глазами.

– Поговорить.

– Спасибо! Поговорили уже! Там, в кафе. Что ты кричал моим ребятам? «Только через мой труп», да? Вот иди и утопись на фиг! – Знаю, грубо. Нельзя так с родителями. Но им можно было меня выбрасывать на улицу на верную смерть?

– Женя, я умираю, – вдруг сказал отец. Я остановилась. Новость ожгла меня холодным пламенем. Развернулась, подошла к нему. Посмотрела в глаза.

– Если ты врешь…

– Справку показать? – горько усмехнулся отец. – Мне жить осталось месяц-два от силы.

– Что с тобой?

– Да это неважно, дочка. Вспоминать не хочу. Я пришел, чтобы… может, зайдем внутрь, поговорим там?

– Пошли… папа, – сказала я. Последнее слово вырвалось само собой, нечаянно.

Отец, оказывается, говорил правду. Да и смысла ему не было меня обманывать, стоя на краю смерти. У него оказался неоперабельный рак легких. Судьба: никогда не курил, не работал на вредном производстве, а тут такое вдруг… Но ничего поделать было уже нельзя. Узнал слишком поздно. Даже матери моей ничего не сказал. Та бы начала мотать его по больницам, пытаясь продлить жизнь. Он захотел последние деньки на этом свете провести, как ему хочется.

– В общем, я пришел к тебе прощения просить. Не знаю, что на меня нашло тогда. Ну, когда этот, Борис, мне позвонил и всё рассказал. Я же подумал – ты падшей женщиной стала, готова с кем попало из-за денег. Господи, вот дурак-то старый! Ты извини меня, Женя. За всё. И за то, что матери не противился, когда она из дому тебя не выгоняла. Да, мне врать теперь смысла нет. Это было исключительно её решение, ну, а я… ты сама знаешь. Всегда при ней подкаблучником состоял. Что скажет, то и делаю. Вот и тогда… Душой, сердцем против был, но не смог поперек её воли пойти. Ну, а сейчас… Сама понимаешь. Знаешь, я тебе что хочу сказать? Ты живи, как сердце прикажет. Не разум, ну его к чертовой матери. Посмотри на меня. Не старик ещё, а уже в гроб скоро лягу. И ведь самое обидное – без любви жил. То есть она, может, и была когда-то. Но потом ты родилась, и мать меня в оборот взяла. Так гайки закрутила – сам не заметил, как в её полной воле оказался. Ты не повторяй моей ошибки, дочка. Если тебе те ребята по сердцу, ты будь с ними. И пусть они… гомосексуалисты, что поделаешь. Сердцу не прикажешь ведь.

Отец замолчал. Он сидел, согнувшись почти пополам, положив локти на бёдра, низко опустив голову и глядя в пол. Мне стало его безумно жалко. Но вслух говорить о своей жалости я не захотела. Всё-таки он мужчина. Значит, мог, а главное должен быть противостоять желанию моей мамаши избавиться от дочери. Он этого не сделал. Тем самым обязан разделить с ней вину за случившееся. Пусть меньшую часть, но все-таки.

– Я тебя прощаю, папа, – сказала я, с трудом сдерживая слёзы и глядя на его согнутые, словно тяжестью придавленные плечи.

– Вот и хорошо, дочка. Ну, – он медленно поднялся. Посмотрел на меня с глубокой печалью и сказал: – Прощай, моя хорошая.

Мы обнялись. Я ничего не могла говорить – ком застрял в горле.

Так он и ушёл. Больше мы с ним не виделись. Через две недели он умер, и моя мамаша сделала всё, чтобы я об этом узнала намного позже. Потому не присутствовала на похоронах и поминках. Она по-прежнему искренне презирала меня. Я же не пыталась выйти с ней на связь, чтобы узнать состояние отца. Он сам не захотел бы этого. Всё, что я сумела сделать потом, – это прийти на кладбище и проститься с человеком, который был моим отцом. Хорошим или плохим, я теперь не знаю. Наверное, все-таки первого случалось больше, а второе… Когда человек уходит навсегда, оно как-то само собой забывается.

Я погоревала несколько дней, но потом поняла: мне нужно жить дальше. Под сердцем я уже ощущала, как с каждым днем становится всё больше мой малыш. Правда, я пока не знала, кто именно, поскольку попросила доктора во время УЗИ ничего мне не говорить. Вот определюсь когда с именем, тогда и… не знаю, мне так захотелось.

Миша с Егором по-прежнему помогали мне. Правда, мебель больше не дарили, поскольку всё ещё ждали, когда я отвечу на их приглашение начать совместную жизнь. Но меня по-прежнему мучили сомнения. Чтобы стать настоящей семьей, нужна любовь. Между ними-то она есть, я видела, как разговаривают, смотрят друг на друга. «Воркуют, два голубка» – так я назвала их милое общение. Но что насчет меня? Мне-то как быть? Слушать, как они за стенкой занимаются любовью? Или участвовать в этом с ними, но не испытывая ничего романтического?

Я решилась, когда произошло одно событие, не имеющее отношения к чувствам. Пришла хозяйка квартиры и сообщила, что выставила её на продажу. Вот так просто. Без предупреждения. Ну, а с другой стороны, кто я такая? Платила я ей ежемесячно, без авансов и опозданий, потому она сочла себя вправе так поступить. Тут-то я всерьез задумалась, как быть дальше. После нескольких часов размышлений призвала на помощь своих горячий гей-поклонников.

Они примчались по первому зову. Я усадила их на кухне и сообщила неприятное известие, а в финале добавила то, что они так давно хотели от меня услышать:

– Я согласна жить с вами, мальчики. Но если выполните два условия.

– Какие? – спросил Миша.

– Мы на любые согласны! – воскликнул Егор.

– Подождите вы, торопыги! – улыбнулась я, видя их страстный порыв. – Сначала послушайте. Так вот. Условие у меня одно: если вы действительно хотите стать одной дружной семьей, то, во-первых, поскольку Михаил после теста ДНК официально убедился, что он отец моего малыша, то пройдет процедуру официального усыновления. Чтобы у ребенка в свидетельстве о рождении были мама и папа.

– Я согласен! – ответил Михаил.

– Во-вторых, мы скидываемся и покупаем коттедж. Простите, мальчики, но ютиться с вами в двух- или даже трехкомнатной квартире я не хочу. У нас с малышом должна быть своя комната, а у меня в перспективе – собственная, у него тоже. Я не предлагаю вам приобретать особняк. Достаточно будет, скажем… метро 150 квадратных. Чтобы свой участок, где я смогу гулять с маленьким, а потом он сем станет там играть, – рассказала я. – Естественно, покупка будет оформлена на четырех человек. Вас, меня и ребенка. Чтобы всё по-честному. Если хотите, можете обдумать это до завтра.

Но ждать не пришлось. Михаил вопросительно посмотрел на Егора. Тот кивнул головой.

– Мы согласны, – сообщил Миша общее решение. Как они научились понимать друг друга – с одного взгляда! Мне очень это понравилось. Это говорило о том, что ребята вышли на особенный уровень отношений, когда слова не нужны. И то, как они быстро согласились на мои, в общем-то, серьезные условия, тоже легло бальзамом на моё сердце.

Ну, а пока мне жить оказалось негде, Миша с Егором помогли перебраться к ним домой. Даже отдали свой диван, сами же разместились на полу, купив надувной матрас. Я понимала, что им нелегко там приходится, но парни молча терпели неудобства. Я же чувствовала себя королевой положения: они носились со мной, как с писаной торбой, исполняя любое желание, а порой даже предугадывая их.

Я однажды в три часа ночи захотела черники. Вот не ежевики, не бананов, а именно черники! Так ребята мои полгорода объездили, но все-таки отыскали мне 100-граммовую баночку. Купили её у какой-то старушки, которая хранила ягоду в морозильной камере. Где уж они отыскали эту даму – понятия не имею. Но как же мне было приятно, когда они принесли вкусняшку! Правда, к тому моменту я уже её совершенно перехотела кушать. Мы, беременные, народ особенный. С причудами.

Ещё через пару месяцев молодые люди вечером посадили меня в такси и куда-то повезли. Даже глаза завязали шелковым шарфиком, попросив его не снимать, пока не скажут. Я терпеливо ждала, да и задремала. Всю ночь малыш внутри меня елозил, перекладывался с места на место, и всякий раз, когда он это делал, мой мочевой пузырь выкидывая флаг, требуя скорейшего посещения туалета. Закончились эти гонки только к утру, потому я не выспалась. Вот и прикорнула во время пути.