Арбатская повесть
Шрифт:
Мир, как известно, делится на скептиков и оптимистов. Вероятно, я, как и многочисленные мои друзья — моряки, ученые, писатели, помогавшие мне в поиске, принадлежал к числу последних. Потому что через четверть века тайна наконец сдалась.
Я счастлив, что мне удалось пройти путь до конца.
В этой книге такую же роль, как и авторское повествование, играют документы. Извлеченные из архивных хранилищ, они не только помогают нам ощутить атмосферу времени, в котором происходили события. Прежде всего они — свидетельство в пользу истины. А потому их нельзя не обнародовать. Многие из них публикуются здесь впервые.
Поиск этот неожиданно приоткрыл для меня и другую тайну. Тайну рождения многих подвигов, книг, картин, тайну разного рода исторических событий и судеб. Старый Арбат предстал передо мной в срезе удивительном и неожиданном: словно долгие годы знал друга и неожиданно обнаружил, что не имел ни малейшего понятия, какая легендарная жизнь за его плечами.
В таком поиске, какой я вел, нельзя было пренебрегать никакими данными. Даже кажущимися на первый взгляд несущественными. И нужно было пройти этот путь до конца: каждый из писателей, касавшихся гибели «Марии», изучал огромный материал, и кто знает, к какому источнику, может быть неизвестному мне, он прикасался.
Именно поэтому, хотя повесть С. Сергеева-Ценского «Утренний взрыв» и не дала ответа ни на один мой вопрос, она была мною заново перечитана. В гибели «Марии» писатель увидел символ разложения, краха самого государственного корабля самодержавной российской государственности. Один из главных героев повести размышляет:
«Корабль государственности российской перевернулся килем кверху — вот что мы видели с тобой в Севастополе!.. Взрыв, а не демонстрация, вот что должно быть и что будет!.. Не вымаливать идти, даже и не кричать: «Долой!», как это принято, а взорвать — вот что и просто и ясно!.. Корабль государственности российской, а? И ведь какой корабль! Вполне соответствующий мощи огромной державы!..»
Вероятно, Сергеев-Ценский изучил весь доступный ему материал, но ввиду его противоречивости остановиться на какой-либо определенной версии взрыва не мог. Несомненно, он был знаком и с выводами академика А. Н. Крылова, о которых мы еще расскажем. Однако картина взрыва, как и психологическое состояние людей в эти мгновения, восстановлены писателем достоверно и убедительно:
«— Взрывы должны были произойти от детонации, — сказал кто-то из офицеров, но Кузнецов ответил на это:
— Я сам ждал детонации после первого же взрыва — я говорю о том, когда свет потух, — но-о… прошло ведь порядочно, как вы знаете, времени, пока новый взрыв раздался. Так вот — детонация ли это?.. Пусть определяют эксперты, а мне это было неясно… Можно ведь было думать и о нападении подлодки… Так ведь и вы думали, Николай Семенович, — обратился он к старшему офицеру. — Теперь эта версия отпала: и сеть при входе на рейд совершенно цела, и водолазы осмотрели весь корпус «Марии» снаружи, — об этом я получил сообщение… Все взрывы произошли внутри корабля, в трюмной части, и от неизвестных пока причин, — вот и все, что и я знаю и вы знаете…»
Версий причин катастрофы было много. Реакционное офицерство конечно же сразу стало искать «большевистскую крамолу», не прочь было свалить всю вину за произошедшее на матросов. Голоса здравомыслящих тонули в хоре ослепленных злобой людей, еще не забывших баррикады 1905 года. Прислушаемся к размышлениям одного из героев повести — лейтенанта Замыцкого. Он искренне верит в то, что говорит:
«— Двух мнений тут быть не может, — начал он непререкаемым тоном, — гальванеры или электрики, но свои мерзавцы!.. Не представляли вполне ясно, что произойдет?.. Желали только временно вывести линкор из строя? По-зво-лю себе высказать соображение: они были только орудием кое-кого других, — вот я как думаю!.. Я думаю, что в этом замешан… Э-э… посторонний элемент! Что?.. Неправдопо-добно, может быть, кто-нибудь думает? Более чем правдоподобно!.. В таком городе, как Севас-то-поль, чтобы не было ре-во-лю-ционеров, — да кто же в состоянии этому поверить?.. И разве они не могли дать инструкции кое-кому из наших негодяев, как надо действовать? Вполне могли, раз закваска девятьсот пятого года у нас во флоте забродила!..
И, видимо, очень довольный собою, Замыцкий обвел всех кругом глазами и медленно уселся. Но Кузнецов, внимательно его слушавший, спросил вдруг, с виду спокойно:
— А вы не желаете, значит, даже и отдаленно предположить, что взрывы могли произойти сами по себе, без чьего-либо злого умысла?
— Как это «сами по себе»? — тоном изумленного возразил Замыцкий.
— Как?.. Вследствие химического разложения пороха, например, — пояснил Кузнецов. — Вам известно, сколько хранилось у нас бездымного пороха? Около двух с половиной тысяч пудов!.. А о случаях самовозгорания каменного угля вы знаете? Что лежит тут в основе? Химические, конечно, процессы… То же самое и с порохом при недостаточно, как бы вам сказать, осмотрительном его хранении… А порох в зарядах для мин? А заряды для орудий? Ведь мы получаем их в готовом виде. Мы их принимаем и не имеем права их не принять… А вдруг именно вот с ними, с этими готовыми зарядами, мы и приняли при-чи-ну будущей гибели нашего корабля!.. Но при чем же тут, хотел бы я знать, матросы?
Калугин слушал его удивленно.
Выходило, на первый взгляд, не только странно, а даже и непонятно, что Кузнецов, бывший командир корабля, готов был самого себя обвинить в том, что плохо заботился о хранении пороха и боевых припасов вообще, только бы никто не вздумал обвинить его матросов в закваске потемкинцев 1905 года, в революционной настроенности их, достигшей большого напряжения. Будто он чувствовал или даже знал вполне точно, что вина его в будущем суде над ним будет признана тягчайшей, если вверенные его попечению матросы умышленно учинили гибель корабля. Он и теперь уже, когда его никто и не думал судить, защищался от этого обвинения ссылками на самовозгорание каменного угля и самовоспламенение пороха, а к моменту суда будет во всеоружии по этой части, и пусть-ка попробуют с ним тогда потягаться эксперты!»
Страх перед новым революционным взрывом масс лишал таких людей рассудка. Их догадки насчет «закваски потемкинцев 1905 года», хотя они, конечно, не имели ни малейшего отношения к взрыву корабля, были небеспочвенны.
«…На заводе Русского акционерного общества из 1353 человек общего состава явилось 1278 человек, которые приступили к работам, и, проработав приблизительно час времени, 781 человек мастеровых судостроительного цеха оставили работу и ушли с завода, а в 9 часов прекратили работы и разошлись по домам и остальные рабочие…»
«…Оживление борьбы рабочих явилось результатом умелого руководства движением со стороны подпольной организации большевиков, члены которой — Щеглов, Чаленко, Заборский, Мельников и другие — вели активную пропаганду ленинских идей на «Руссуде». Хорошими боевыми помощниками их были молодые рабочие Роман Гаврилов, Василий Солтанов, Леонид Гладков и другие…
В декабре 1913 года в Николаев приехал член ЦК партии большевиков, депутат и руководитель большевистской фракции IV Государственной думы Г. И. Петровский, который оказал партийному руководству Николаева большую помощь в налаживании работы, в решении общепартийных вопросов.
Большевики «Руссуда» Заборский, Мельников проводили работу среди матросов строившихся линкоров, благодаря чему на «Императрице Марии» и «Екатерине II» были созданы социал-демократические организации, развернувшие впоследствии нелегальную работу и на других кораблях царского флота.
Большую помощь николаевскому партийному подполью оказывали и рабочие так называемых контрагентных предприятий, приезжающие из Петербурга и других городов России и работавшие на судостроительных заводах по установке различной аппаратуры. На строительстве «Императрицы Марии», например, их было 120 человек. Как доносил полицмейстер, «они… имели разлагающее влияние на других рабочих».
В 1939 году в Военно-морском издательстве вышла брошюра Г. Есютина и Ш. Юферса «Гибель «Марии», ставшая ныне библиографической редкостью. Причин взрыва авторы не знали, но в этой книге есть любопытнейшие свидетельства о революционном движении на корабле. Г. Есютин — в прошлом рядовой матрос с «Марии», еще во время ее постройки работавший по установке электрических моторных приборов.
Когда команда, возмущенная издевательствами офицеров после взрыва, заволновалась, рассказывает он, «был отдан приказ — переписать зачинщиков и представить список… Дело запахло расправой. Кому-то из наших ребят удалось овладеть списком и уничтожить его».
А потом, «во время чаепития один лекарский помощник, который все время аварии провел с нами и, рискуя жизнью, спасал других», произнес речь:
«Товарищи матросы! Мы переживаем ужасы и страдания в тисках наших классовых угнетателей! Наши рабочие и крестьяне брошены в бойню, в бессмысленную войну против рабочих и крестьян других стран! Мы издыхаем на всех фронтах! Мы голодаем, а буржуазия лопается от жиру! На нашей крови, на наших страданиях буржуазия наживает себе новые капиталы! Мы должны объявить войну не рабочим и крестьянам других стран, а буржуазии всех стран, и в первую очередь — буржуазии нашей страны! Мы должны продолжать дело броненосца «Потемкин»… Мы должны помнить слова лейтенанта Шмидта! Мы должны каждую минуту быть готовыми к революции!»
Нетрудно догадаться, что такую речь мог произнести только большевик, Оратора немедленно арестовали:
«Из комнаты дежурного офицера этот изумительный человек пропал неизвестно куда…»
Жандармские донесения с обязательным грифом «Совершенно секретно» панически кричали:
«Ведется усиленная и успешная революционная агитация»; «Означенные агентурные сведения находят полное подтверждение…»
То, что помечалось грифом «Совершенно секретно», было секретом полишинеля, известным всей России.
Но поверить в фантастическую версию о том, что взрыв — дело рук самих матросов «Марии», могли лишь люди, ослепленные классовой ненавистью.
«— Понимаете ли, Алексей Фомич, в чем непременно желают обвинить бывших здоровенными, как лоси, людей? Ни больше ни меньше, как в том, что все они вдруг решили покончить самоубийством! Да разве это им свойственно? — размышляет герой повести Сергеева-Ценского художник Калугин. — Ведь это же все были могучие люди, силачи, а не какие-нибудь хлюпики, истерики, кокаинисты! Что же было у нас на «Марии»: команда в тысячу двести человек здоровенных матросов или клуб самоубийц?..»