Чтение онлайн

– Сестрица?..

Оказывается, Греттель успела бесшумно подняться. Ее прозрачные, ничего не выражающие глаза, сами похожие на окуляры какого-то сложного бездушного прибора, теперь самым внимательным образом были устремлены на него. Наверно, от такого взгляда и превращаются в клопа. По крайней мере, Ганзель сразу ощутил себя маленьким и беспомощным.

– Повтори, - потребовала она холодно.

– Жалко, говорю, старика…

– Ключ! Какой ключ?

– Да глупость какая-та. Ключ от камина. С каких пор камины на ключ запирают? Мало того, еще и америциевый…

– Цитрулинемия Святого Брюхера! – выругалась Греттель. Слишком эмоционально для лабораторного прибора. Почти по-человечески, - Старик Арло? Он еще там?

– Ну да, околачивается у нас в гостиной, уже весь ковер перепачкал. А что? Хочешь тоже послушать сказку про мальчика-полено?

– Это не сказка, - сквозь зубы сказала Греттель, - Пошли к нему. Немедленно.

– Только не говори, что этот каминный ключ и в самом деле существует!

– Несомненно. Он украден?

– Если верить старику…

– Я предупреждала его, - чужим и зловещим голосом произнесла Греттель, отбрасывая со лба нечесаную прядь белых волос, - Я говорила, что эта культура нуждается в лабораторном изучении! Что недопустимо выращивать ее дома, да еще и на правах приемного сына. Старый упрямец Арло! И ключ!..

– Да что за ключ такой? – спросил Ганзель, потеряв терпение, - Вы оба друг друга стоите! Человек-полено, ключ от камина!.. С ума посходили!

– Не сейчас, братец.

И он понял – не сейчас. Судя по тому, как обеспокоилась Греттель, выволочка может и подождать.

По лестнице она поднималась неслышно, лишь шелестел за спиной лабораторный халат. Ну точно привидение, устремившееся за добычей. В этот миг Ганзель не позавидовал старому «шарманщику». А еще, уловив так и не растворившееся беспокойство в собственном нутре, не позавидовал и самому себе. Какое-то предчувствие подтачивало его изнутри, монотонно, как древоточец подтачивает ствол дерева. Он никогда прежде не видел сестру в таком беспокойстве. А это уже о чем-то говорило. О чем-то крайне скверном, насколько он мог судить.

Папаша Арло встрепенулся, увидев Греттель. Вскочил на длинные сухие ноги, попытался что-то сказать, но челюсть лишь беспомощно задергалась.

– Доигрались? – жестко и зло спросила его Греттель. Посеревшие глаза опасно сверкали ртутью, - Я предлагала сжечь вашего приемного сына в лабораторной печи! Вы не послушали меня. Вы пошли наперекор всем заповедям геномагии! Вы убедили меня оставить под вашим контролем неизвестный организм, не имеющий ничего общего с генетической культурой человека! Я говорила вам, что он непредсказуем! Что вырасти из него может что угодно, в том числе и хищное растение!

Папаша Арло всхлипнул, на глазах его выступили бесцветные старческие слезы.

– Помилуйте, госпожа геноведьма! Виноват! Не мог предположить… Мне нужен был сын!

– Настолько нужен, что вы предпочли воспитывать генетическую химеру? – безжалостно спросила Греттель, - Кажется, теперь вы передумали?

– Не передумал, госпожа геноведьма. Мой Брутто – славный мальчуган. Конечно, он непослушный, немного несдержанный… Но я уверен, что сердце у него не злое.

– У него нет сердца! Он – разумное растение! Причем никто из нас, включая меня, не может поручиться за то, насколько разумное!

Папаша Арло стиснул зубы. Глаза его, хоть и смоченные слезами, глядели решительно.

– Он – все что есть у бедного старика. Пусть и растение. Пусть без сердца. Но я от него не отрекаюсь. Он мне как сын. Я лишь прошу помочь!

– Конечно. Теперь, после всех моих советов и увещеваний, вам нужна помощь.

– Не мне, - тихо сказал старик, - Всем нам.

Греттель взглянула на него так, что старого «шарманщика» чуть не отбросило в сторону. ым.

– Ключ, - ледяным тоном, от которого даже у Ганзеля по спине пробежали колючие мурашки, произнесла она, - Где америциевый ключ?

Старик скорчился, словно ожидая удара.

– У него. У Брутто.

Ганзель ожидал, что Греттель вышибет из старика дух одним взглядом. Что серый блеск ее глаз, сделавшись источником невидимого излучения, выжжет из папаши Арло душу, оставив на полу, вперемешку с пылью, тлеющий скелет. Но она лишь провела по лбу узкой бледной ладонью и молча опустилась в кресло. Мгновенное превращение из человека в геноведьму. Геноведьмам не нужны эмоции. Только информация.

– Когда это случилось? – спросила она уже другим тоном, деловым и нечеловечески-спокойным.

– Вчера поутру. Я обнаружил, что Брутто нет в его комнате и он не ночевал дома. Такое с ним иногда случается. В Вальтербурге слишком много местечек, способных соблазнить юношу. Ярмарка мулов, театр или какое-нибудь злачное местечко… Он и раньше иногда пропадал, я к этому привык. Иной раз, конечно, ругал его, но, знаете, в глубине души… Я думаю, он не хотел меня сердить, хоть и шалил, берег мои отцовские чувства.

– До ваших чувств ему дела не больше, чем росянке до чувств барахтающейся мухи, - отрубила Греттель, - Что с ключом?

– Я всегда держал его в собственном сейфе, госпожа геноведьма. Но вчера утром обнаружил, что сейф стоит открытым, а ключа нет. Больше его взять было некому. Я забеспокоился, но решил, что это лишь шалость. Брутто, как и все мальчишки, любит умыкнуть что-то, но не от злости, а шутя. Я думаю, ему просто хотелось ощутить себя владельцем ключа, пусть и на короткий срок. Я ждал его сутки. Не мог ночью уснуть. Потом обошел все места, где он обыкновенно пропадал, но не обнаружил его. Тогда я пошел к вам.

– Ваш Брутто знает, от чего этот ключ?

– Почти с рождения, - вздохнул «шарманщик», - Ему часто приходилось бывать за камином. Он помогал мне расставлять образцы, убирал пыль, занимался каталогизацией… О да, он знал, что это такое. Я же сам и рассказал ему, причем в красках. Не для того, чтоб запугать его, а для того, чтоб он преисполнился уважения и ответственности. Возможно… Возможно, я перестарался.

– Возможно, вы доверили самое страшное оружие в Вальтербурге и во всем Гунналанде безумному растению, - раздельно произнесла Греттель. Худая, бледная и неподвижная, она сидела в кресле подобно манекену, совершенно не в той позе, которая удобна человеческому телу, - Возможно, всем нам осталось жить считанные часы. Возможно, я уже не в силах вам помочь. Достаточно «возможно» для одного раза?