Чтение онлайн

– Обычно птицы находятся в клетках, а люди – снаружи, - проворчал Ганзель, - Мы же сидим тут, подобно каким-нибудь канарейкам. Кстати, вполне может быть, что именно для этого мы и потребовались. Сама подумай. Ему не требуется общество и едва ли требуется общение. Он не понимает ценности денег, единственное, что его интересует, это проклятое варенье. Значит, нам остается судьба комнатных птиц. Сидеть в клетке до конца жизни и развлекать хозяина пением.

Греттель задумчиво накрутила на палец очередной локон.

– У меня есть еще одна теория, братец. Но делиться ею с тобой я пока не стану.

– Очень уж нехороша?

– И, что еще хуже, куда более логична. Не буду тебя расстраивать, уж лучше смириться с судьбой канарейки.

– В нашей ситуации – это не самая плохая судьба, сестрица, - пробормотал Ганзель, приваливаясь спиной к ржавым прутьям, - Более того, возможно, миллионы людей позавидуют нам в самом скором времени. Когда Вальтербург превратится в кипящую адскую яму, полную невидимых генетических хищников, которые выпотрошат все сущее и способное дышать. Или ты думаешь, что Карраб Варрава станет содержать коллекцию старого «шарманщика» в образцовом порядке, смахивая пыль с пробирок?..

– Мне так не показалось.

– И совершенно верно. Так что нам, определенно, повезло, в этот раз у нас места в самом дальнем ряду…

– Да? Как жаль, что уже поздно сдавать билеты.

Это был не голос Греттель. Ганзель мгновенно вскочил. Рука, повинуясь слепому рефлексу, устремилась к кинжалу и, конечно, коснулась лишь устья пустых ножен.

– Кто это?

– Ваш сосед. Еще одна канарейка в этой ужасной обители.

Из-за полумрака, царившего в доме сына Карла, Ганзелю казалось, что все прочие клетки пусты. Только теперь он осознал свою ошибку. В нескольких клетках от них с Греттель можно было разглядеть сутулую фигуру. Худощавую, но вполне человеческую, если не считать непропорционально-большой, почти шарообразной, головы.

– Значит, мы здесь не одни! – вырвалось у Ганзеля.

– Совсем немного, и будете.

– Что вы имеете в виду?

– Еще недавно все эти клетки были полны. Многих их обитателей я успел застать.

– Здесь были другие пленники?

– Добрых два десятка. Когда он вылетает на охоту, всегда возвращается с богатой добычей. Вы попались ему уже после того, как сезон охоты закончился.

Ганзель не стал спрашивать, кого собеседник подразумевает под «ним».

– Как вас зовут?

Человек пожал плечами.

– Это уже не имеет никакого значения. Через несколько часов мое имя перестанет что либо значить.

– Меня зовут Ганзель, а это…

Человек покачал своей шарообразной головой.

– Нет нужды представляться. Ваши имена потеряют смысл сразу после моего. Впрочем, может у вас будет еще какое-то время. Вы, кажется, квартероны?.. Редкие гости в доме на крыше. Возможно, он будет беречь вас какое-то время. Оставит напоследок. Он на удивление привередлив в еде…

Крохотный плотоядный червячок зашевелился в сердце Ганзеля, пытаясь прогрызть выход наружу.

– Оставит напоследок? – спросил он с нехорошим чувством, - Что вы имеете в виду?

– Все зависит от того, насколько он голоден, - просто пояснил их новый знакомый.

– Так он съел всех своих предыдущих пленников? Мне показалось…

– Ну что вы, сын Карла не ест людей. Он ест только варенье.

В голосе незнакомца Ганзелю послышалась усталый и грустный сарказм.

– Не понимаю.

– Ваше счастье, - кратко отозвался тот.

Ганзель мысленно выругался. Кем бы ни был их сосед, он, кажется, давно сломался, смирившись со своей судьбой. Судьба эта была исполнена самой зловещей недосказанности, и Ганзель вдруг подумал, что участь обычной канарейки, и верно, не так уж и плоха.

«Он ест только варенье».

«Он будет беречь вас какое-то время».

«Оставит напоследок».

Соединяясь воедино, все эти недосказанности обретали зловещий смысл, но все еще слишком смутный.

– Как вы попали сюда? – спросил Ганзель, надеясь вывести незнакомца на беседу.

– Так же, как и вы, смею думать, - отозвался их сосед со вздохом, - Вы знали, что он прекрасно охотится? Выслеживает с воздуха цель, потом бросается вниз и молниеносно ее поднимает. Занимается он этим обыкновенно по ночам. У него прекрасное зрение. И он не промахивается.

– Значит, вы попались ему на улице?

– Нет. Я оказался еще глупее.

Голос незнакомца звучал устало и, вместе с тем, насмешливо. Ганзель отметил, что голос весьма молод и принадлежит явно не старику. Тем необычнее было слышать в этом голосе подавленность, свойственную, скорее, находящемуся на последнем издыхании старцу.

– Как это случилось?

– Мне приходилось читать, что в древности, еще во времена, когда генетические чары служили во благо человеку, распространенной традицией среди людей было оставлять самые вкусные части добычи для лесных хищников – чтоб те, довольствуясь ими, не совались к человеческому убежищу... Он точно так же взимает свою дань. Только ему отдают не самые сладкие куски, а самые неудобные. Вы двое, кажется, тоже имели несчастье оказаться для кого-то неудобными кусками?

– Пожалуй, что так.

– У сына Карла уговор со многими людьми тут, в Вальтербурге. Ему скармливают то, что по каким-то причинам должно бесследно исчезнуть из города. Неудобные куски. Такие, которые должны раствориться, не оставив и щепотки генетического следа. Если вы оказались тут, значит, и сами знаете.

– Вас отправил сюда Карраб Варрава? – напрямик спросил Ганзель.

– Не имею чести быть знакомым. Нет, я здесь из-за помидора.

– Какого еще помидора?

– Господина помидора, - незнакомец выдавил из себя жалкую усмешку, - Это не имя, это прозвище.

– Чье?

– Одного приближенного к королю седецимиона. Он, кажется, барон. А Помидором его прозвали за вечно красный цвет лица. Он, конечно, может доказывать, что процент порченного генетического материала у него меньше половины процента, но в это мало кто верит. У него избыточное количество капилляров на лице, оттого оно всегда красно, как помидор. Ну и прозвище соответствующее… Он-то меня сюда и упек.

– Вы умудрились разозлить седецимиона? Недурно, - оценил Ганзель.

– На самом деле, разозлил его мой отец. Он был весьма неловок и за это пострадал. Я лишь попытался спасти его. Зря, как видите. Теперь и я оказался неудобным куском. И жду своей участи.