Чтение онлайн

Коридоры, лаборатории, столовки будто перекрашивают раз в два года, симпатичный книжный магазинчик, цены офигеть. Но я клянусь, везде кроме разве что раздевалок, университет был белый как молоко. Я видел смуглых на кампусе, ну слава богу, а то я уж думал, я тут один такой.

А занятия? Я даже не знал, на какие записался, честное слово, этим занимался кто-то из руководства команды, а с домашкой мне помогали, парни из команды в первую же неделю подсказали – найди репетитора, лучше студентку второго курса, большие глаза, джинсы в обтяжку, крестик на шее, типа того. Она поможет, сказали они, она знает, кто мы такие. Так и вышло. Слова и цифры, конечно, мне приходилось писать самому, но если мой мозг и был там, то на сгибе ее локтя, на веснушках вокруг носа. В универе мне явно понравится.

Но баскетболом мы занимались всерьез. Каждый день, все время. Пятнадцать человек на тренировке в десять раз жестче чем все, что было дома. Все время бросали мяч, тук тук тук о полированные доски, идеальный скрип наших подошв. Мы отрабатывали игру один на один, мы отрабатывали два на два, мы отрабатывали два на одного. Отбивали броски в прыжке со средней дистанции, броски в прыжке с разворота и с трехочковой линии. Но уже на другом уровне. Парни из команды были сильнее, быстрее и умнее чем все, против кого я играл дома, в Линкольне, теперь я играю с мужчинами, не с пацанами, и в тот первый год я это чуствовал. Они все были на шаг с лишним впереди меня в воздухе, половину моих мячей блокировали или отбирали, и атмосфера вокруг меня словно обмякала и падала.

Быть круче. Быть сильнее и быстрее. Я должен.

После тренировок мы обычно сидели вчетвером или впятером в кафетерии, к коленям примотаны толстые мешочки со льдом, мы таращимся в тарелки с вялой говядиной и брокколи, есть не хочется, потому что тренер гонял нас как быков на кариде и мы еще не отошли. Столовая до балок потолка провоняла жирным горелым мясом, столешница холодная, в голове хули-хули [66] . От всего этого я чуствовал себя угашеным, хотя был трезв как Иегова.

– Кажется, я только что заснул с открытыми глазами, – сказал Грант.

– Заснул, – произнес Де Шон, – я сам видел. А я пытаюсь не обоссаться. Как тут отлить, если я весь в этом? – Он дрыгнул коленом, мешочек со льдом брякнул. – Если уж делают нам эти компрессы, пусть тогда и памперсы выдают.

– А ты что, восстанавливаешь водный баланс? – Грант кивнул на высокий стакан, из которого пил Де Шон. – Вечно он старается восстановить водный баланс, но с утра первым делом пьет диетическую колу. (Они жили в одной комнате, белозадый Грант, виггер [67] из Стоктона [68] , и Де Шон из Эл-Эй [69] .)

– Мне нужен кофеин, – извиняющимся тоном ответил Де Шон.

– Так выпей кофе, придурок.

– На вкус как твоя мама.

– Ну хватит, – сказал Грант. – Я тут типа пытаюсь расслабиться.

– Да ты весь семестр расслаблялся, – сказал Де Шон, – на занятиях по истории и вообще. Я, кроме экономического расчета, ни о чем думать не могу. Экзамен через два дня, я должен готовиться, а у меня голова, будто я укурился.

– Как воздушный шарик, да? Как будто шея ее не держит.

– Во-во.

– У Гранта голова всегда так, – сказал я. – Наверняка он из тех, кто на занятиях ест клей на задней парте.

– В началке, с этими своими большими ушами, – подхватил Де Шон. – Я это прям вижу.

– Ладно в началке, я говорю о прошлой неделе, – ответил я.

Де Шон с Грантом грохнули, прям взвыли от смеха, сложились пополам, и другие парни тоже.

Тогда я и почуствовал это. Я понемногу вписывался, становился одним из них. Мы чиркали по площадке до кровавого пота, работали вместе, как они говорили, хорошо, следущий пас дай посильнее, сделай точную передачу, или когда я в конце концов забросил несколько мячей в прыжке, они такие, вот, давай еще раз, и так всегда – я знал то, что они в меня верят. Они видели, кто я и кем стану.

А дома? С начала семестра я звонил маме с папой, обычно сидел на кушетке, которую мы засовывали под нашу кровать-чердак, кушетка была клетчатая, зеленая как авокадо, в веснушках сигаретных ожогов, у стены напротив мини холодильник. Мой сосед по комнате, Прайс, царапал ручкой бумагу, делал домашку – ноутбука у него не было, как и у меня. Наверное, мы были единственными без компьютеров во всем универе, такое чуство, что мне все время напоминали, откуда я родом – и я говорил со всеми по телефону, с мамой, папой, Ноа, Кауи, по очереди.

– Ну как погодка? – спрашивал я каждый раз папу, потому что ему нравилось смеяться над моей мерзлявой задницей. “Братан, отличная, каждый день, мы с мамой, Кауи и Ноа в прошлые выходные были на пляже, утром солнце, ночью дождик, просто супер. А как там в краю строганого льда? [70] Ты уже примерз языком к столбу? – И со смехом добавлял: – Не-не-не, говори давай, чё как”.

Он рассказывал мне какие-то мелочи, потом трубку брала мама и тоже рассказывала о чем-то, но оба довольно скоро переходили к главному и такие, типа, видел бы ты, чем занимается твой брат. Каждый раз, в каждый мой звонок разговор непременно переходил на Ноа, что бы я не делал. Они говорили, что даже учителя не представляют, что делать с Ноа, он поглощает самые сложные курсы в Кахене, причем и по химии, и по гавайскому языку, и по матанализу, как будто это легкотня. О его успехах даже в “Гонолулу Эдвертайзер” [71] написали, и тут же пошли пухлые конверты, имейлы и звонки из колледжей, они буквально осаждали родителей, чтобы Ноа уже сейчас начал у них занятия. А родители отвечали, скорее всего, он поедет в Стэнфорд.

Я ненавидел эту часть разговора. Я и хотел, и не хотел знать, чем он занимается. Особенно чем он занимается по настоящему, я о его способностях кахуны, понимаете? Но мама обычно рассказывала только об очередной награде, которую получил Ноа, новых крутых курсах и прочем, а о других его качествах ни слова – о том, чего мы до сих пор не понимаем. “Хотела бы я знать, что с ним происходит, – говорила мама. – Он тебе не рассказывал?”

Первые пару раз она спрашивала меня о нем, будто мы с ним общаемся за ее спиной, как обычные братья, – наверное, мама просто не понимала, как обстоят дела.

В тот раз я огрызнулся.

– Знаешь, – сказал я, – кажется, я в него больше не верю. Во всяком случае, так, как ты.

– Да не во что тут верить, – ответила мама, – ты же сам все видел, собственными глазами, не будешь же ты это отрицать?

– Я же не утверждаю, что этого нет, – сказал я. – Но почему тогда я ничего такого не чувствую? Если это боги, почему они не во всех нас?

– Где ты этого набрался? – спросила мама. – Хоуле так на тебя влияют? Раньше ты так не говорил.

– Я просто вижу, что вы не понимаете главного, – ответил я. – Полная стипендия, мам. Все, кто сюда приезжает, быстро попадают на драфт НБА. Каждый год. Впрочем, вы, наверное, не поймете этого, пока я не привезу домой первый чек на круглую сумму.

– Я всего лишь спросила, разговаривал ли ты с Ноа, – отрезала мама, и я не стал ей возражать. Мне хотелось сказать: может, я не чуствую того, что вы, потому что я единственный, кого заботит, как устроен мир.

– Ноа мне ничего особенного не рассказывает, мам.