Чтение онлайн

Роза и Бланш только что встали и оделись. Они были одни в скучной и холодной комнате; правда, Угрюм, оставленный Дагобером в Париже, лежал растянувшись около остывшей печки, положив длинную морду на вытянутые лапы и не спуская глаз с обеих сестер. Девушки спали мало, потому что заметили волнение и тревогу жены Дагобера. Они видели, что она то ходила по комнате, сама с собой разговаривая, то прислушивалась к малейшему шуму на лестнице, то бросалась на колени перед распятием. Сироты и не подозревали, что добрая женщина, с жаром молившаяся за сына, в то же время молилась и за них, так как спасению их душ, по ее мнению, грозила опасность.

Когда накануне, после поспешного отъезда Дагобера в Шартр, она предложила им помолиться, они наивно ответили, что не знают ни одной молитвы и молятся, только взывая к матери, находящейся на небе. А когда взволнованная столь печальным открытием старуха заговорила о катехизисе, конфирмации, причастии, девочки вытаращили глаза, ничего не понимая в этих словах. В своей простодушной вере жена Дагобера, напуганная полнейшей неосведомленностью девушек в вопросах религии, решила, что их гибель совершенно неизбежна, когда на вопрос крещены ли они - причем она пояснила что значит это таинство, - сиротки отвечали, что, наверное, нет, так как в том месте, где они родились и жили в Сибири, не было ни церкви, ни священника. Став на точку зрения Франсуазы, легко понять ее ужасную тревогу. Ведь в ее глазах эти очаровательные, кроткие девушки, которых она уже успела нежно полюбить, были несчастными язычницами, безвинно обреченными на вечную погибель. Она не в силах была сдерживать слезы и скрыть свой испуг и, обнимая Розу и Бланш, обещала как можно скорее заняться их спасением, приходя в отчаяние, что Дагобер не позаботился о том, чтобы окрестить их в пути. Между тем, надо сознаться откровенно, отставному конногренадеру и в голову не приходила подобная мысль.

Отправляясь накануне в церковь, чтобы послушать воскресную службу, Франсуаза не посмела взять девушек с собою. Ей казалось, что благодаря полнейшей их невежественности в делах религии, присутствие их в церкви будет если не неприлично, то во всяком случае бесполезно. Зато старуха в самых горячих молитвах пламенно испрашивала небесного милосердия пощадить бедных девочек, не подозревавших даже, в какой опасности находятся их души.

Итак, по уходе Франсуазы девушки сидели одни в комнате. Они, как прежде, были в трауре. Их прелестные лица носили следы грустной задумчивости. Действительно, контраст между их мечтами о Париже, чудесном золотом городе, и бедной обстановкой этого жилища на улице Бриз-Миш, где они остановились, был слишком разителен, хотя они привыкли к самой неприхотливой жизни. Вскоре это удивление, вполне понятное, сменилось мыслями, серьезность которых не отвечала возрасту девушек. Вид этой честной, трудолюбивой бедности заставил глубоко призадуматься сирот уже не по-детски, но по-взрослому; благодаря своему ясному уму, добрым инстинктам, благородным сердцам и мягкому, но мужественному характеру они за истекшие сутки уже многое оценили и над многим размышляли.

– Сестра, - сказала Роза, когда Франсуаза вышла из комнаты, - бедная жена Дагобера о чем-то очень тревожится. Заметила ты, как она волновалась всю ночь... как плакала, как молилась?

– Ее горе меня тронуло, сестра, как и тебя; я все думала, чем оно вызвано...

– Знаешь, чего я боюсь?.. Мне думается, не мы ли причина ее тревоги?

– Отчего? Неужели потому, что мы не знаем молитв и не знаем, были ли крещены?

– В самом деле, это, похоже, доставило ей большое огорчение. Я была этим очень тронута, так как это доказывает, что она нежно любит нас... Но я не поняла, почему мы подвергаемся, по ее словам, ужасным опасностям...

– Я тоже не поняла, сестра; мы, кажется, всегда стараемся делать все так, чтобы угодить нашей матери, которая нас видит и слышит...

– Мы стараемся платить любовью за любовь, мы ни к кому не питаем злобы... мы всему покоряемся без ропота... В чем же можно нас упрекнуть?

– Ни в чем... Но, видишь, сестра, мы, может быть, делаем зло невольно.

– Мы?

– Ну да!.. Поэтому я тебе и сказала: я боюсь, что мы - предмет тревоги для жены Дагобера.

– Да как же это?..

– Послушай, сестрица... Вчера Франсуаза хотела шить мешки из этого толстого холста, что на столе...

– Да... а через полчаса она с грустью сказала нам, что не может продолжать работу, что глаза отказываются ей служить, что она слепнет...

– Так что она не может больше трудом зарабатывать себе на пропитание...

– Нет. Ее кормит сын, господин Агриколь... У него такое хорошее лицо, он такой добрый, веселый, открытый, и, кажется, он так доволен, что может заботиться о матери!.. Поистине это достойный брат нашему ангелу Габриелю!

– Ты сейчас поймешь, почему я об этом заговорила... Наш старый друг Дагобер сказал нам, что денег у него почти ничего не осталось...

– Это правда.

– Он так же, как и его жена, не в состоянии заработать на жизнь; бедный старый солдат, что он может делать?

– Ты права... Он может только любить нас и ходить за нами, как за своими детьми.

– Значит, поддерживать его должен опять-таки господин Агриколь, потому что Габриель, бедный священник, у которого ничего нет, ничем не может помочь людям, его воспитавшим... Таким образом, Агриколь вынужден один кормить всю семью...

– Конечно... Дело идет о его матери, о его отце... это его долг, и он им нисколько не тяготится!

– Это-то так... Но мы... Относительно нас у него нет никаких обязательств...

– Что ты говоришь, Бланш?

– А то, что если у нас нет ничего, то он должен будет работать и на нас...

– Это верно! Я и не подумала об этом!

– Видишь, сестра... Положим, что наш отец - герцог и маршал, как говорит Дагобер... Положим, что с нашей медалью связаны великие надежды, но пока отца с нами нет, пока наши надежды еще не осуществились, - мы все еще только бедные сироты, обременяющие этих славных людей, которым мы уже стольким обязаны и которые находятся в такой большой нужде, что...

– Отчего ты замолчала, сестра?

– Видишь ли, то, что я тебе сейчас скажу, может иного рассмешить. Но ты поймешь меня правильно. Вчера жена Дагобера, видя, как ест бедняга Угрюм, заметила печально: "Господи, да ему нужно не меньше, чем человеку!" Знаешь, она это так грустно вымолвила, что я чуть не заплакала... Подумай, как, значит, они бедны... А мы еще увеличиваем их нужду!

Сестры печально переглянулись, но Угрюм, казалось, не обратил никакого внимания на упрек в обжорстве.

– Я тебя понимаю, Бланш, - вымолвила наконец Роза после недолгого молчания.

– Мы не должны быть в тягость никому... Мы молоды и достаточно мужественны. Пока наше положение не прояснилось, вообразим, что мы дочери рабочего... К тому же разве наш дедушка не простой ремесленник? Поищем себе работу и будем трудом добывать свой хлеб... Сами зарабатывать себе хлеб... Этим можно гордиться и какое это счастье!..

– Дорогая моя сестренка, - сказала Бланш, обнимая Розу, - какое счастье! Ты опередила меня... Поцелуй меня.

– Я тебя опередила?

– Ты знаешь, я сама составила такой же план... Когда вчера жена Дагобера с горестью воскликнула, что зрение у нее совсем пропало, я взглянула в твои добрые большие глаза, вспомнила при этом, что у меня такие же, и подумала: однако если глаза бедной жены Дагобера ничего не видят, то глаза девиц Симон, напротив, видят прекрасно... Нельзя ли ими заменить ее?..
– добавила Бланш, улыбаясь.

– И неужели девицы Симон так уж неловки, чтобы не сшить грубых мешков из серого холста?
– прибавила Роза, улыбаясь, в свою очередь.
– Может быть, сперва руки и натрудим, но это ровно ничего не значит.