Чтение онлайн

— Браво! Жалко, что до этого ещё далеко, — немного посмеялся Внешний. — Надеешься ты всё же на то, что воссоединишься сам с собою.

— Ах, да. Я ведь так и не проанализировал то, что ты мне вчера закидывал. Про чудо. Ты вправил мне это в подсознанье, но отступил, чтобы я не воспротивился напору. Уж я-то изучил твои уловки –

— свои — свои — уловки — ловкие — замысловатые.

— …А про какое чудо мы толкуем? — не понял будто бы Внешний.

— Про чудо самоотреченья, конечно же! — с издёвкой ответил Цахилганов. — Про чудо самоотреченья,

которое — одно —

может спасти Любовь.

Однако сотовый телефон уже верещал в тумбочке и не собирался умолкать ни при каких обстоятельствах.

— Андрей Константиныч? — прошептал в ухо шёлковый голос. — Ксерокопии в двух экземплярах делать?

— В двух, Даша. На всякий случай. Один будешь оставлять в сейфе… С любой бумажки — две копии, одну мне… Договорились. Умница.

Положив телефон и повеселев, Цахилганов вернулся к себе, Внешнему:

— Так вот, больше я ничего не хочу знать про работу своих полушарий. Я шёл по линии усложнения — и не спятил. Теперь я нарочно пойду по линии упрощения —

по самой любимой моей линии,

и не спячу тем более.

— А! Всё, что сложно, того не существует, — понял Внешний.

— Именно. И так, начали. Если я — звучащее фортепьяно, которому давно, слишком давно никто не отвечает в нужной тональности —

он посмотрел на Любовь, лежащую неподвижно,

тогда… Тогда этой внутренней музыке начинает отвечать собственное эхо. Ты, перечащий мне, толкающий на «подвиг самоотреченья», отступающий и наступающий, — только эхо моей души. Так что, не обольщайся на свой счёт. И диагноз мне шить — бес-полезно.

Бес?!. Полезно?..

«Порги и Бесс»… — тут же весело аукнулось в сознании.

— Но-но! Любое эхо должно знать своё место! И не претендовать на ин-диви-дуализм.

…Дуализм?

— Не слишком ли много объяснений ты находишь происходящему? — заметил Внешний. — …А ведь это говорит о том, что сути происходящего ты принять никак не можешь! Потому что боишься именно — сути. Ты упорно уходишь от сути, вот что.

— Суть в том, что никакого глобального преступленья перед своим народом я не совершал. Мир шагает к лагерному капитализму — сам! С начала прошлого века, между прочим, — раздражённо сказал Цахилганов. — Наши социалистические лагеря были его генеральной репетицией… Уж лучше бы ты учил меня чему-нибудь полезному, как вчера. Ну? Как мне спасти Любовь? Самоотреченье, сразу говорю, мне не подходит. Другие идеи по её спасенью мне нужны! Долдон…

— По твоему спасению. По общему спасению.

— Пусть — так. Ну же!

Тот не откликнулся.

Похоже, что-то сбилось в пространстве и времени,

будто некие солнечные вибрации перестали соотноситься прежним образом с вибрациями души —

кроме тягостного хаоса в себе душа не ощущала ничего. Только под ложечкой что-то дрожало по-прежнему…

Надо вернуться к реальности, на исходные позиции. Цахилганов потряс телевизор и включил его на малую громкость. Он стал внимательно смотреть в экран, покручивая исправленную антенну.

Экранное поле зарябило,

как не возделанное,

но прояснилось вскоре.

Девичий торопливый голос пробивался теперь в палату, сквозь тревожное дикторское сообщение о несанкционированном митинге:

«…Слышите, русские? Нас превратили в стадо бессловесных животных, годных лишь для чёрных работ! Древнее писание предупреждало: «если вы промолчите, то дом ваш разрушится и род ваш погибнет! И спасенье народу вашему придёт из другого места». Почему вы веками молчите, стремясь спасти свои отдельные жизни?… Мы будем вымирать и дальше, в своей же стране, которая давно перестала быть нашей, оттого, что не спасаем весь свой народ! Смотрите, как лучших из нас травят и уничтожают. И мы, все — давно оттеснённые на задворки жизни, молчим. Как будто нас нет больше на свете. В ходу же — давняя политика подмены:

за русское выдаётся не русское!..»

Цахилганов привстал —

это была та самая широкая девушка

с конопатым вздёрнутым носом,

приходившая со Степанидой

и фыркавшая в его спину, будто сиамская кошка.

Точно, она…

«Достань гранату — и будет праздник, сразу, даром и для всех».

Телевизор снова рябил, и Цахилганов стукнул его кулаком. Эфирная пыль рассеялась. К говорящей девушке неуверенно и быстро двинулись омоновцы. Но всё смешалось на московской людной площади. И в чьём-то быстром, мимолётном взгляде на телекамеру из кричащей толпы Цахилганову почудился бесстрашный, льдистый и ясный, блеск.

Цахилганов схватился за сердце, отыскивая глазами Степаниду среди молодых лиц. Замелькал белый шарф. Им размахивал какой-то мордвин или чуваш. Он кричал что-то гортанно на своём языке,

похожем на степной высокий клёкот.

Нет, это был калмык.

«Русские, не сдавайтесь!» — успел ошалело проорать он. — «Держитесь, русские! Без вас нам не подняться!..»

Но телеведущий уже сообщал, что зачинщики митинга не задержаны, однако работы по их поиску ведутся. И суровое наказанье ожидает всех, недовольных господствующей национальной политикой России. Они, причисляющие себя к народному освободительному движению, будут беспощадно…

Дальше диктор, пряча глаза, торопливо перечислил пункты всех неизбежных обвинений: в экстремизме, фашизме, национализме, шовинизме… И — вот оно, новое:

«В случае, если ситуация выйдет из-под контроля,

возможна помощь войск ООН

для охраны существующего порядка».

Выключив телевизор, Цахилганов ушёл к окну. За стеклом ещё не стемнело. Был тот самый нежнейший голубой час — час меж днём и вечером, укрощающий самый неспокойный взор,

— впрочем — на — востоке — его — считают — часом — сообщения — мира — живых — с — миром — мёртвых — да — часом — взаимопроникновения — миров.

И ветер не выл и не метался над степью…

Теперь важно было не думать про Степаниду и успокоиться, как следует. Ничего, ничего, побушуют и стихнут — эти молодые.

Кто не протестовал в своей юности?

Жёсткие нынче времена —

и жёсткие потому протесты,

тесты на совместимость идеалов с реальностью проходит каждый взрослеющий.

Вскоре Цахилганов продрог у стемневшего окна. Он включил свет в палате и, должно быть, напрасно.

— …Птица! — проговорила Любовь.

— Помоги, — слабо просила жена. — Ты видишь, она налетает. Зачем ты впустил её в наш дом?.. Она налетает всё время. Она извела меня.

Мучительная судорога пробежала по её лицу.

— Она! — металась Любовь под ржавым полукругом

над головой. — Клюв… Ужасный… Больно!.. Невозможно…

— Тише, — испугался Цахилганов, склоняясь над нею. — Любочка, птицы нет! Вот так, молодец… Теперь ты слышишь меня? Скажи, скажи: почему ты не лечилась? Ты стараешься умереть, Люба, чтобы наказать меня?